Несколько мгновений она не могла говорить. Потом пришла в себя и спокойно повторила свои слова:
– Но ты не умер, Венн. Ты Бан-Ран, а мы сильные.
– Я видел более чем достаточно смертей, мама, – сказал он, отшатнувшись от нее. – Ты послала меня туда, не зная, выйду ли я оттуда живым. Ты принесла всех остальных в жертву и была готова пожертвовать мной.
– Ты особенный, Венн, – сказала Кирвен, уверенная, что он почувствовал ее отчаяние. – Ты должен забыть прошлое, Капюшон-Рэи нуждаются в тебе. Мы с тобой сможем…
Ее ребенок закричал ей в лицо:
– Тебе наплевать на меня! Ты использовала меня для получения власти!
Кирвен смотрела на него, обуреваемая самыми разными чувствами и мыслями; наступил единственный сияющий момент, когда ей требовалось решить, кем она может быть, кем будет. В ней возникло желание, она понимала, что совершила непростительный поступок, добавив его к другим столь же ужасным. Она должна была принести извинения за все, умолять Венна о прощении. Она позволила своему ребенку пережить нечто невыносимое, и он прав: она сделала это ради себя. Она могла увести Венна. Взять за руку и сбежать. Могла сделать это сейчас.
Но тогда она все потеряет.
Свою боль. Боль своего ребенка. Все окажется напрасным. Она превратится в ничто, станет еще одной деревенской женщиной, которая с трудом живет с земли. Венн станет ничем или чем-то худшим, его сведет с ума то, что живет у него внутри, если он не научится его контролировать.
Она отвесила ему пощечину.
Никогда прежде она не била своего ребенка. Никогда. И всегда этим гордилась. Она встала. Посмотрела на него сверху вниз – он не сводил с нее глаз, не веря тому, что произошло. Прижимал ладонь к пульсировавшей от боли щеке.
И в этот момент, возникший внутри момента, она все поняла и приняла решение.
– Мы Бан-Ран, Венн, – прошипела она сквозь стиснутые зубы. – Мы сильнее, чем Рэи, потому что мы много трудились, чтобы получить то, что у нас есть, мы не ждали, когда нам это дадут. У вас внутри капюшон. Ты первый трион за многие поколения, который его имеет. Он дает тебе силу, какой прежде никто не обладал в нашей семье. Это освобождает нас обоих от страха перед Рэями и делает тебя привлекательным для самих Капюшон-Рэев; ты станешь проводником Тарл-ан-Гига, сможешь изменить мир.
Она хотела, чтобы ее слова расшевелили его, чтобы он понял, но Венн лишь смотрел на Кирвен. Вина и боль смешались у нее внутри, пока не превратились в нечто кислотное, ядовитое и злое. Кирвен схватила одного из хисти за шею. Зверек кричал и визжал, извиваясь в ее руках.
– Если ты не сможешь быть сильным, Венн, то мир тебя разжует и… – Она свернула шею животному, заставив его замолчать. – И проглотит. – Трион не ответил, только одинокая слеза скатилась по его щеке. Кирвен бросила в него маленькое тело, и оно ударило Венна в грудь. – Используй свою силу, Венн, убей второго хисти, разбуди своего капюшона. А иначе мы начнем искать другие способы для достижения нашей цели. Ты Бан-Ран! – Она выплюнула в него это имя.
Венн посмотрел на нее, затем протянул руку и взял мертвого хисти. Кровь капала из того места, где кость пробила плоть, и ее красивый ребенок, ее надежда в этом мире, намочил ней большой палец. Слезы побежали по белой краске его лица, увлекая за собой синюю из линии, шедшей над глазами. Венн поднял руку. Его пальцы были испачканы кровью. На миг их взгляд остановился на ней. Потом он посмотрел на Кирвен и принялся яростно тереть висок окровавленными пальцами, чтобы превратить клановую краску в красно-черно-синее пятно.
– Я не Бан-Ран, у меня нет семьи, – сказал он.
Кирвен не могла говорить. Чтобы не сказать чего-то окончательного.
Это было слишком. Поэтому она повернулась, открыла дверь и вышла.
Она не посмотрела на Фалниста, продолжавшего сидеть у двери, хотя знала, что он слышал каждое слово, произнесенное в комнате.
– Подготовка, которой ты занялся… – Кирвен произнесла эти слова, слегка задыхаясь.
Она разгладила одежду – роскошные ткани легко мялись, а она не могла выглядеть неаккуратной.
– И как следует поступить дальше, Высокая Леорик? – спросил он.
– Завершай ее, – сказала она холодно, спокойно и уверенно – именно такой она должна была оставаться. – Я больше не стану нянчиться с ребенком, Фалнист; он должен принять правду нашего мира и занять в нем свое место. Цена не имеет значения.
– Конечно, Высокая Леорик, – сказали Фалнист. – Цена не имеет значения.
Она не стала на него смотреть – не смогла бы перенести выражение триумфа, которое, как она знала, появилось на его лице.
