Времена изменились — тысячи уст произносили эти слова на протяжении истории, и каждый раз это означало, что человек уже не может приспособиться к своей эпохе и сожалеет, что она не может приспособиться к нему самому. Наверно, также ворчали римские легионеры, пробираясь сквозь леса Галлии; спустя века те же слова, хотя и на других языках, произносили моряки, только теперь вместо звездного неба они смотрели на вращающуюся на оси стрелку. А тысячелетием позже, когда Империя людей охватывала уже почти всю Солнечную систему, старые пилоты точно также сожалели о беге времени и об изменившихся правилах. То, что во времена их молодости было опасным и трудным, стало простым и легким: там, где раньше царило презрение к смерти, теперь владычествовала административная рутина. И они чувствовали себя обделенными, словно у них отняли то, что придает ценность жизни, словно обессмыслили все их мужество. Они забывали о том, что собственные поступки предопределили, если не вызвали, осуждаемые ими изменения.
Но времена не меняются, не меняются и люди. Меняются фронты, на которых они сражались, как, впрочем, меняются климат, цвет небес и количество лун, а время с неизменной скоростью несет нас вперед, и человек по-прежнему может вложить в несколько мгновений все отведенное ему на жизнь мужество. И если всадники перестали быть героями эпохи, то только потому, что лошади вымерзли как вид, ибо люди сегодня с прежней элегантностью восседают на фантастических металлических чудищах, которые несут их в ночи далеких планет.
Нет, времена не меняются.
Возьмем, к примеру, Уран, время начала колонизации этой планеты и пребывания там Жерга Хазеля, чье имя знакомо по учебникам истории и первоклашкам. На склоне лет Хазель большей частью сетовал на перемены, происшедшие со времен его молодости. Он сожалел о размягченности новых поколений, он рассказывал, что в его время можно было в одиночестве годами жить на планете, не выходя из металлического куба станции и ощущая дрожь ее стен под порывами неистовых ветров, и слушать целыми днями голоса, несущиеся в пространстве со скоростью света, чтобы зацепиться за далекие антенны. Все, что говорил Хазель, истинная правда, хотя люди, что читают сегодня его мемуары и посетили Уран и Нептун, подозревают, что он преувеличил. Но их подозрения не имеют под собой оснований. Хазель действительно жил на этих враждебных планетах — несмотря на прогресс они такими остаются и до сих пор,— долгие годы в полном одиночестве собирал научные данные, следил за работой радиомаяка для проходивших линий кораблей и слушал, как ревет, обегая планету, ветер.
Однако добрая часть изменений, о которых он сожалеет, произошла по его вине.
В 2498 году Жерг Хазель, по тогдашним представлениям службы межпланетной разведки, был старым человеком. Ему стукнуло пятьдесят, борода его поседела. Он получил неплохую научную подготовку и был не глуп. Но никогда ничего не совершил, ничего не открыл, никогда не проявил никакой инициативы, равно как ни разу не спас терпящий бедствие корабль. Он вел сравнительно спокойную жизнь на правительственных звездолетах, старел, его рефлексы слабели, а знания устаревали. Пилоты должны быть молодыми, а специалисты — в курсе самых последних достижений науки. Жерг же никогда не был настоящим специалистом. Он слишком долго дышал корабельным воздухом и занимал на звездолете слишком много места. Поэтому однажды утром он оказался на тверди с достаточной силой тяжести, чтобы удержать его на себе.
Его не послали на Землю, ибо знали, что там он почти наверняка умрет. Большую часть жизни он провел в космосе или на других планетах и даже не думал, что наступит день, когда надо будет вернуться на родную планету.
Вот почему ему дали место на Уране. Работа требовала деликатного подхода, хотя на первый взгляд там не надо было особо утруждать себя. Следовало прежде всего выжить в мире, где вода встречается лишь в виде на редкость твердой скальной породы, а аммиачные моря пенятся под метановыми ветрами. На скалистом плато были установлены жилые отсеки звездолета, их надежно закрепили на грунте, и Хазелю оставалось вести внутри станции почти такой же образ жизни, как и в пространстве, с той разницей, что сила тяжести на Уране постоянна и почти равна земной. Хазель должен был провести в этом стеклянно-стальном убежище семь месяцев — собирать данные, помогать местному межпланетному сообщению, поддерживать радиоконтакт с двумя или тремя исследовательскими отрядами, колесящими по планете, и с единственным городом, где обитало двести семнадцать душ,— это было самое крупное поселение на миллионы километров. Заодно Хазель представлял на Уране Правительство и согласно Конституции должен был обеспечивать порядок, свободу и мир. Именно эта последняя обязанность казалась ему вначале самой необременительной.
