У нас есть все основания считать, что вначале Хазеля не волновали функции Представителя Правительства, посла Земли на Уране. Высшая ответственность, доверенная ему и подтвержденная текстом Конституции Вновь Открытых Земель, казалась ему при перечитывании просто литературным излишеством. В единственном городе Урана и в научных экспедициях могли совершаться любые убийства, насилия или мошенничества, а он либо ничего не знал бы о них, либо был бы лишен возможности действовать. От подопечных его отделяли горы замерзшего газа, аммиачные моря и разломы. В те времена еще не было транспортного средства, которое могло бы связать две точки планеты, ибо гусеничные вездеходы не имели достаточной автономии, а самолеты унесло бы ветром, если еще раньше не разъело бы их крылья. Стены станции выдерживали натиск атмосферных воздействий только потому, что были покрыты толстым слоем керамики. Единственным способом попасть в какую-то точку на поверхности Урана было прилететь туда на звездолете из космоса, к тому же звездолету следовало как можно скорее стартовать обратно.
И все же время от времени Хазель вспоминал о своих функциях, затем стал обдумывать их, а в конце концов принялся рассматривать как свою основную задачу. Нам известно, что эта мысль его волновала, он даже вырвал страницу с текстом Конституции из Сборника инструкций и приколол к стене над столом, за которым занимался вычислениями и опытами. Мы знаем также, что изредка он просто поднимал голову, чтобы взглянуть на нее, прочесть строку или две и, быть может, стиль его отчетов свидетельствует именно об этом. Текст Конституции изложен словами, но соткан из великих идей: она была написана людьми, которые мечтали о тех временах, когда человек станет неоспоримым хозяином Солнечной системы. И мы знаем, что Хазель постепенно проникся этими идеями. Он был, повторил он сам себе, звеном общей цепи, и именно это содержалось в Конституции: он видел города, что будут созданы, нации, что еще родятся, и право, которое пока в зачаточном состоянии. Это могло бы вскружить ему голову, как случилось десятью годами раньше с доктором Харолдом, который остался в одиночестве на Титане с несколькими пробирками, текстом Конституции и соответствующими бумагами, объявил себя единственным хозяином планеты — он им был на самом деле — и уничтожил первый же корабль с поселенцами. После этого станцию окружили, от него потребовали сдаться, но он отказался — предпочел увлечь осаждающих за собой в царство сна без сновидений, взорвав весь запас горючего.
Но это другая история, и нет ни одного уголка в Пространстве, где бы не ходили свои истории или где бы они однажды не родились. Занятый наблюдениями и расчетами, Хазель чувствовал, как в нем разгораются гражданские чувства. Он никогда не говорил об этом, но ему случалось писать о своих мыслях, причем возвышенным слогом, типичным для той поры величия и иллюзий. Его нельзя назвать неграмотным. Он знал не менее трех языков и пересказывал своих Джойсов и Фолкнеров почти наизусть. Кстати, не дурно развеять легенду, будто древние исследователи были полуграмотными чурбанами, а первые пилоты — технарями, что знают только свои рычаги да кнопки.
«Я — духовный отец будущей нации, уже беременной надеждами и разрушительными тенденциям,— писал Хазель,— но я не знаю, ни какой будет она, ни какой я сумею ее сделать. В пространстве и времени сейчас осуществляются странные замыслы, но ни вы, ни я никогда не узнаем их истинных причин».
Он не мог ничего сделать и не осмеливался ничего сказать, но он постепенно осознал свой долг и был готов явить миру пример его безусловного исполнения. Это могло на долгие годы остаться только благим намерением, но Жерг Хазель кое о чем узнал, что привело к внутреннему взрыву. Он узнал про это случайно, и то, что он писал о «странных замыслах», которые осуществляются в пространстве и времени, вполне применимо к нему самому и к его истории. Ибо без удивительных совпадений он никогда не совершил бы того, что совершил.
То, что он узнал, он мог бы услышать в любом баре на любой другой планете, в случайной беседе или из пьяной болтовни, когда после первого же стаканчика забывают об усталости. Но он был на Уране, а ближайший бар находился в двенадцати тысячах километров от станции в столице с двумястами семнадцатью душами населения.
Он услышал новость по радио. У дежурных на станциях, рассеянных в пространстве, много свободного времени, а потому они ловят далекие голоса. У них отличные приемники и передатчики, так что они могут получать послания из любой точки населенного мира и отвечать на них. Так через пространство завязываются странные дружеские связи между людьми, которым наверняка никогда не придется увидеться, но которым известны малейшие интонации приятельских голосов.
Далекий друг Хазеля рассказал ему новость, услышанную от кого-то. Но когда Хазель узнал ее, он решил действовать.
