— Почтенные! — громко окрикнул их Ланговой.
Трое на тропе остановились и, задрав головы кверху, прислушались.
— Вы, почтенный, и ваш пожилой ученик можете следовать дальше, а вам, молодой человек, придется вернуться обратно, — приказал Ланговой. — А ну, быстро!
С минуту на тропе царило замешательство. Затем хранитель гробницы что-то приказал своему второму спутнику и, повернувшись, медленно продолжал спускаться в сопровождении только одного ученика.
Человек, оставшийся на тропе один, колебался, куда ему повернуть. Но на обрыве рядом с Ланговым стоял Саттаров с карабином, а ручной пулемет угрожающе уставился на него черным глазом ствола. Человек втянул голову в плечи и, сильно наклонившись вперед, начал карабкаться обратно.
Пройдя с десяток шагов, он вдруг резко повернулся и прыгнул вниз — склон был здесь не очень крутой. Мелкая щебенка смягчила удар от прыжка, и человек заскользил вниз, как ящерица, торопясь добраться до крупных камней и утесов, торчавших из-под осыпи на десяток метров ниже. Здесь он был в безопасности от пулеметных очередей; попасть из карабина в человека, быстро скользящего по осыпи, мудрено. Еще минута — и он мог бы уйти совсем.
— Уйдет! — крикнул Ланговой. — Саттаров!
Саттаров по-своему понял окрик Лангового, недаром он был одним из лучших стрелков в отряде. Щелкнул выстрел карабина — и скользившее по осыпи тело, вздрогнув, безвольно покатилось вниз.
Хранитель гробницы даже не оглянулся на выстрел. Зато его спутник по-заячьи подскочил на месте и вдруг, обогнав своего учителя, крупными прыжками кинулся вниз, рискуя на каждом шагу сломать себе шею.
— Надо достать его оттуда, товарищ Саттаров, — спокойно проговорил Ланговой. Он ни одним движением не показал, верно или неверно понял Саттаров его окрик. Да и сам-то командир не смог бы сказать сейчас точно, что он хотел приказать Саттарову полминуты назад.
На тропу вышли три красноармейца. Одним из них был Тимур Саттаров. Обвязав себя веревкой, он осторожно соскользнул на осыпь и начал спускаться вниз. Лежа на тропе, два его товарища постепенно спускали веревку. Стоявшим на площадке скалы было видно, как добравшись до человека, лежащего на осыпи, Саттаров наклонился над ним и вдруг, быстро отпрянув в сторону, ударил противника кулаком по голове. Из ослабевших рук врага выпал небольшой никелированный пистолет и, поблескивая на солнце, заскользил вниз.
Через пять минут красноармейцы, оставшиеся на тропе, уже тянули наверх раненого. Рядом с ним, придерживаясь за веревку и всем телом прижимаясь к скользящему щебню, осторожно полз Тимур Саттаров.
Поднятый на скалу раненый отказался назвать себя и на все вопросы Лангового и Злобина отвечал на правильном русском языке:
— Я ничего говорить не буду. Вы не имели права стрелять в меня. Не имеете права задерживать меня. Я требую, чтобы вы меня немедленно освободили.
— Освобождать вас сейчас бесполезно, — жестко ответил Ланговой. — С такой раной вы никуда не сможете уйти. Да и некуда вам идти. Ведь ущелье занято басмачами.
— Не ваше дело! — отрезал пленник. — Я не военный и не русский. Меня басмачи не тронут.
— Что вы здесь делали? — задал раненому вопрос Ланговой. — Зачем вообще вы приехали сюда, в горы, в такое время?
— Не ваше дело! — с холодной ненавистью ответил тот. — Я вам больше ничего не скажу. Идите вы… — и пленник цинично выругался.
Лицо Лангового побледнело от ярости. Рука сама собой поднялась к кобуре маузера. Но, заметив предостерегающий взгляд комиссара, Ланговой сдержался.
Командир коротко приказал:
— Перевязать!
Пленного начали перевязывать. Ланговой видел, что рана смертельна. Тимур стрелял сверху, и пуля, пробив правое плечо, засела в груди. С каждым вздохом раненого из небольшой ранки вырывались кровавые пузыри. Перетянутого бинтами пленника внесли в гробницу и уложили на тот самый коврик, с которого он поднялся четверть часа тому назад. Вскоре он потерял сознание.
В подкладке халата, снятого с пленного, было обнаружено несколько исписанных листов хорошей, плотной бумаги. Разбирая с помощью Тимура Саттарова содержание писем, Ланговой только удивленно пожимал плечами. В письмах, написанных тремя различными почерками, передавались кому-то другому, отсутствие которого «ранит сердце пишущего», приветы, поздравления, пожелания успехов и… больше ничего.
Ланговой возмутился.
— Стоило такую чепуху зашивать в халат. Порви ее, Тимур!
Но Злобин был другого мнения.
— Стой, Тимур! Не торопись, — остановил он Саттарова. — А ты уверен, командир, что мы прочли все, что тут написано?
— Конечно, все, — ответил Ланговой. — Узбекский язык я хорошо знаю. Арабский алфавит тоже разбираю. Да и Тимур хорошо читает. Разобрали все, что написано.
— Тогда пусть эти письма прочтут люди поопытнее нас с тобой, — заявил комиссар, складывая письма в свою полевую сумку. — Я убежден, что тут или шифр, или тайнопись, или еще что-нибудь. Пусть посмотрят в Особом отделе.
Ланговой недоверчиво взглянул на комиссара и отправился к пленному. Однако раненый был без памяти. Убежать он никуда не мог, и даже надобность в часовом отпадала.