Проходили часы. Солнце закатывалось за вершины гор, и внизу, у их подножия, уже разливались синеватые вечерние тени. По-прежнему в котловине и во всех трех ущельях было безлюдно. Только здесь, на площадке скалы, еще освещенной солнечными лучами, отряд Лангового, сделав все возможное для обороны, отдыхал по-красноармейски шумно.
Службу несли трое часовых на скале и двое у пулемета на тропе. Остальные собрались под абрикосовыми деревьями в глубине площадки. Протяжно пела помятая и побитая гармонь, тяжело дыша залатанными мехами. Несколько бойцов-сибиряков требовали, чтобы гармонист сыграл «Глухой неведомой тайгою», а тот, с мечтательной улыбкой, не обращая внимания на требования друзей, тянул саратовское «Страдание».
Ланговой и Злобин осматривали жилище хранителя гробницы.
Ветхая снаружи постройка внутри оказалась очень благоустроенной и даже по-восточному роскошно оборудованной квартирой. Освещалась она не распространенным в то время в Средней Азии чираком — светильником, а тридцатилинейной лампой «молния».
В помещении ничего предосудительного не обнаружили. Уже перед уходом Ланговой, посмотрев на лампу, с сожалением сказал:
— Жаль, что керосину маловато. Он бы сейчас нам очень пригодился.
— Почему маловато? — удивился помогавший командиру при осмотре Палван. — Керосин есть, очень много есть. Не одна банка. Много.
В самом деле, в прихожей под старыми кошмами, стояло несколько металлических банок с керосином.
Ланговой обрадовался:
— Замечательно! Знаешь что, комиссар? Басмачи на нас полезут ночью? Как ты думаешь?
— Думаю, что обязательно ночью. Днем они лоб разобьют, — согласился Злобин.
— Ну, а ночью стрелять плохо. Верно ведь?
— Верно. Так что ж ты хочешь?
— Иллюминацию хочу им устроить. Палван! Тащи самое толстое одеяло, в котором ваты побольше. Даже лучше два. Ишан не обеднеет. В крайнем случае, мы и уплатить сможем.
Два толстых ватных одеяла и несколько банок керосина были вынесены на лужайку перед домом.
По указанию Лангового Палван сорвал подкладку с обоих одеял.
— Теперь давай поливай всю эту рвань керосином, — распоряжался Ланговой. — Лей! Лей! Жалеть не надо, а то гости обидеться могут. Так! Сколько банок керосина у нас осталось? Две? Очень хорошо. Срезай с них верхние крышки! Так! А сейчас мы запеленаем их в эти одеяльца. Да постой… Давай добавим сюда пару гранат. Вот-вот. Вместе с запалом и закладывай. Ну, пеленай. Готово? Хорошо. Теперь всю эту прелесть надо покрепче обвязать веревкой!
— Здорово! — одобрил замысел командира Злобин.
Через минуту на лужайке стоял крепко обвязанный веревкой безобразный, насквозь пропитанный керосином узел. Но и командир и комиссар смотрели на него с восхищением, как на величайшее произведение искусства.
— Теперь знаешь что? — обратился Ланговой к Палвану. — Эту красавицу надо будет по моей команде зажечь и сбросить с обрыва вон туда. Видишь, где сухая трава? Поджечь и бросить. Понял? Добросишь?
Только теперь поняв мысль командира, Палван восхищенно закивал головой.
— Понял! Все понял, товарищ командир. Хорошо получится. Только я по-другому придумал. Там старая оглобля есть от арбы. С оглоблей совсем далеко лететь будет.
И Палван кинулся за хижину. Через минуту он появился с длинным обломком оглобли. Он начал привязывать узел к толстому концу обломка.
— А… — одобрил Ланговой. — Молодец! Здорово будет. В самую середину сухой травы забросишь. Вот и хорошо. Воевать с огоньком будем, товарищ комиссар. Правильно?
— Верно. Хорошо придумал, командир. Иллюминация будет что надо, — кивнул головой Злобин.
Окончив работу, Палван отошел и, любуясь делом рук своих, удовлетворенно сказал:
— Зачем прямо так кидать? Мы большую гранату сделали. Басмачу такой подарок совсем не понравится. — И потащил свою «гранату» к обрыву, с которого ему было приказано обрушить ее на головы врагов.
Ланговой и Злобин направились к группе красноармейцев, лежавших под деревьями. Подойдя ближе, командиры увидели, что бойцы внимательно слушают Тимура, изредка дополняя его речь солеными солдатскими шутками.
— …уснул мулла как раз на этом самом месте, где сейчас гробница стоит. Крепко уснул. И увидел во сне, что к нему пришел сам святой Али.
— Здорово, видать, мулла тяпнул водочки перед сном, — догадался кто-то из красноармейцев.
— Не знаю, — усмехнулся Тимур. — Хотя ведь это все очень давно было. Водки тогда еще у нас не знали.
— Ну и с мусаласа, если бурдючок усидишь, тоже можно наяву черт-те что увидать, — не сдавался догадливый слушатель.
— Наверно, можно, — согласился Тимур. — Мусалас тогда был, конечно. Так вот и говорит Али спящему мулле: «Ты, говорит, лег спать как раз на моей могиле».
— Ишь ты, обиделся, значит, — иронически рассмеялся Авдеенко, здоровенный рябой красноармеец, старательно накладывавший заплату на порванную гимнастерку.