– А татар я отвлеку, только вы будьте наготове. Помогите лучше кольчужку снять.
– Чего?!
– Достать одну вещицу.
Бегавшие вокруг костела вражеские воины в коротких доспехах из войлока и лисьих хвостов уже складывали перед воротами ветки, обломки досок и всякий прочий хлам, который явно намеревались поджечь – как и предполагал Павел. Насвистывая попурри на темы «Битлз», молодой человек выбрался из кустов и не торопясь зашагал к храму. Поглощенные своим делом монголы – а, скорей, их союзники – обратили на него внимание далеко не сразу, а когда подскочили с копьями, Павел гордо показал пайцзу… ту самую, что обронил Охрятко. Интересно получается – холопу рыжему пайцзу дали, а ему, боярину, нет! Выходит, не так уж и доверяли. Или просто Ирчембе-оглан у Орда-Ичена не в полном фаворе был.
Ладно, что гадать… Лишь бы хоть кто-то из этих чертей знал русский! Хотя бы пару слов…
– Я – смолянин. Смоленская рать – Михайло Ростиславич, князь молодой…
– Ай, ай! Михайло-коназ? Знаем, знаем. Что хочешь?
Ну, слава те, господи.
– Там, у башни – враги. Воины, много. Помощь нужна.
– Помощь?
– И казна там, казна – золото, серебро, каменья. В подвале, в башне.
Известие о сокровищах произвело на захватчиков куда более благоприятное впечатление, нежели просьба о помощи. Вражины сразу же залопотали промеж собой, засобирались, подзывая коней.
– Веди, веди, бачка, показывай!
– А во-он туда пошли.
Монголов пришлось проводить до самой башни, а уж потом, улучив удобный момент, сбежать, сгинуть. Кругом все было в дыму, и народу по улицам рыскало множество – и конных, и пеших – поди, сыщи.
Нырнув в знакомый проулок, Ремезов быстро прошмыгнул через двор… и вдруг, невдалеке от костела, услыхал чьи-то крики, похоже, что – девичьи. Выхватив саблю, боярин осторожно выглянул из-за забора, увидев, как трое узкоглазых воинов, без всяких доспехов и сабель, лишь с луками за спиной, тащили на аркане молодую темноволосую девушку в длинном темном платье. На спине платье было разорвано, вернее – разодрано ударами плети, да так, что из дыр сочилась кровь.
Боярин приготовил пайцзу:
– Эй, что там у вас?
Монголы оглянулись, а вслед за ними – и девушка. У Павла екнуло сердце – Полина! Откуда она здесь? Как? Ведь должна бы уже сидеть за стенами костела – так ведь и договаривались. Договаривались. Однако, видимо, что-то пошло не так.
– Вот! Пайцза! Я из смоленской рати. Боярин! А князь мой – Михайло Ростиславич. Слышали? Ми-хай-ло ко-наз!
Дикие какие-то попались монголы. Особого внимания не обратили ни на пайцзу, ни на ремезовские слова. Отмахнулись, как от надоедливой мухи, один что-то гортанно прокричал, все трое подскочили к пленнице и, повалив девушку в грязь, принялись срывать с нее платье.
– Ах, вы ж сволочи! – Павел выхватил саблю, пластанул одного…
Тот завизжал, отпрыгнул, двое других тоже сиганули в стороны, схватились за луки. Ремезов не дал им выпустить ни одной стрелы – просто бегал быстрее, даже в кольчуге. Не повезло бедолагам, не повезло… Каждому – по удару. Добрая сабелька. И главное – никаких сожалений, никаких покаянных мыслей, гуманизма – ноль. И почему так?
Впрочем, сейчас молодой человек в подобные размышления не вдавался – не до того было.
Вытерев саблю от крови, сунул в ножны. Наклонился, помогая Полинке встать. Та, наконец, узнала:
– Господи! Ты!
– Родная…
Они обнялись, словно и вправду близкие и родные люди. Павел даже не удержался, поцеловал девушку в губы… та не противилась. Ах, как пылали ее глаза – большие, жемчужно-серые, такие знакомые, такие…
Позади донесся вдруг стук копыт – молодые люди не слышали. Что-то такое нахлынуло вдруг на обоих, хотя, казалось бы, и не время было здесь, и не место.
– Смотри-ко – целуются! – громко и с некоторым удивлением произнесли рядом. – Эй, вы что там?
Говорили по-русски. Ремезов медленно обернулся, не выпуская из объятий Полину:
– Она – моя добыча, полон.
– Видим, какой полон, – сидевший на коне незнакомый ратник ухмыльнулся. – Ты сам-то кто будешь?
– Боярин Павел Петра Ремеза сын, из смоленской рати. Вот пайцза.
– И мы – из смоленской.
– Погодь-ка, дядько Опанас, – подал голос другой всадник, помоложе, – Кажись, я его знаю. Да. Так и есть. Видал как-то с Ирчембе-огланом.
Вот тут Павла отпустило:
– Так это ж мой друг!
– Тогда пошли, еще хорошо, что ты на нас нарвался. Нехристи с жутью добычу делят, девку б у тебя отняли – и не спросили бы.
Конечно, о костеле Святого Анджея пришлось забыть. Да и что там потом делать? Оставаться в разоренном Кракове, в чужой земле, так вот – без роду, без племени. Зачем она, чужая-то земля, когда своя имеется? Тем более – людишек своих из заложников выручать надобно.
– Вы езжайте, вои, а мы уж потихоньку следом.
Махнув всадникам, Ремезов обнял за плечи Полину: все же пусть будет так, как она решит:
– Ну, милая… беги в костел. И прощай!
Девушка нахмурилась, сверкнула очами:
– Чего это ты меня гонишь? Боярин… Павел, сын Петра Ремеза. Не с Заболотицы ли? Боярин Онфиме Телятников, часом, не твой сосед?
– Мой.
– Что ж не сказал?
– А ты спрашивала?
