Надежда не вела дневник на постоянной основе и за последние полгода обратилась к нему всего несколько раз, когда надо было выговориться, но в период развода дневник ей очень помог. И по-хорошему, его давно следовало бы уничтожить. Выплеснула свою боль, и ладно. Все равно не будет перечитывать, но в тетради оставались еще пустые листы. Заводить новый дневник, не дописав старого, казалось неправильным. Надежда долго искала место, куда бы его спрятать. И ничего лучше обувной тумбочки – между пластиковым чемоданом с инструментами и стенкой – не придумала. Аня туда вряд ли полезет. Ее обувь хранится в другой секции. Зато сейчас туда полезет Андрей.
Дыши, Надя, дыши…
Это просто сверток, пакет непрозрачный. Не факт, что Андрей вообще обратит на него внимание. Мало ли что может лежать в тумбочке? Он найдет свои инструменты и пойдет подкручивать кран.
Вдох-выдох, вдох-выдох…
Телефон молчал. Экскурсовод продолжала рассказывать про Болдино и Пушкина, группа переходила из комнаты в комнату, Надежда плохо воспринимала происходящее. Нервы были на пределе, и сердце стучало так, что отдавало в висках.
Вдох-выдох, вдох-выдох…
Почему он молчит?
Дыши.
И все же не выдержала.
«Нашел?»
«Нашел».
Когда экскурсия по дому закончилась, все дружно поблагодарили экскурсовода и вышли на улицу. Дождь к тому времени лить перестал.
– Как удачно! – прокомментировал Пашка и буквально сбежал по ступеням вниз.
– Ты куда? – крикнула ему Ника.
– К памятнику! Здравствуйте, Александр Сергеевич! – Пашка дурашливо склонился в поклоне перед постаментом.
Пушкин, сидящий на лавочке, молчаливо взирал на шутовство парня.
– Давайте сейчас все встанем у памятника, и я сделаю фотографию, – тут же начала организовывать ребят Надежда Петровна.
Вчера такая фотография была сделана около мемориальной квартиры Горького и отправлена в родительский чат, сегодня нужен фотоотчет из Болдино. Однако ребята не спешили собираться. Кто-то фотографировал фасад дома, кто-то тер ногу Пушкину. Носок туфли блестел, видно, натирали его часто и исправно – загадывали желание. Посохов копался в телефоне, а Люда Чалых, раскинув руки, громко декламировала:
– И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русский холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь…[1]
На звук ее глубокого чистого голоса Посох обернулся – забыл на время о своем смартфоне и уставился на доморощенную актрису, а Надежда Петровна не выдержала. Впервые не выдержала за два с половиной дня.
– Да что же это такое? Я уже пять минут упрашиваю вас встать около памятника! Меня не уважаете, так хоть о родителях подумайте. Они же ждут от нас этих фотографий. Им важно знать, как мы проводим время, где бываем. Но ведь вам неинтересно, правда? Вам ничего не интересно! Экскурсовод рассказывает про Пушкина, вы его перебиваете с холерой, я прошу встать, вы разбредаетесь…
Она говорила, говорила и не могла остановиться. Она понимала, что была не права, что вели себя ребята в доме очень даже неплохо, но не справлялась с собой. Внутренние переживания, невозможность узнать, нашел Андрей ее дневник или не нашел, его пребывание в их квартире, воспоминания о прошлом – все это вело к срыву.
А ребята, давно не видевшие своего классного руководителя в таком раздражении, лишь переглядывались («Что это с ней?») и быстро встали в два ряда около памятника.
У Надежды Петровны слегка подрагивали руки, когда она наводила камеру. И тут один из проходивших мимо туристов предложил свои услуги:
– Давайте я вас всех вместе сфотографирую.
Надежда Петровна присоединилась к классу и постаралась улыбнуться. Через несколько минут групповая фотография из Болдино была отправлена в родительский чат, а для ребят объявлено свободное время, за которое они могут прогуляться по усадьбе.
– Встречаемся здесь через сорок минут, – объявила Надежда Петровна и, когда все разошлись, сдалась, позвонила мужу.
А он не ответил.
Люда Чалых задержалась у памятника, решила тоже потереть ногу и услышала за спиной:
– Слушай, а ты здорово читаешь.
Обернулась. Посох. От неожиданности она даже не сразу нашлась с ответом, лишь почувствовала, что глупо краснеет.
– Спасибо, – смущенно пробормотала через пару секунд.
– А на камеру сможешь?
– Думаю, да.
– Только давай не здесь. Пойдем вот туда, – Кирилл махнул рукой в сторону пруда.
– Хорошо.
Они шли к пруду, и Люда не верила своему счастью. Посох предложил ей прочитать текст на камеру. Ей! А не Пеночкиной!
А у пруда уже стояла Соня. Она делала фотографии. Антона рядом не было. Он чуть в стороне что-то объяснял Паше Савельеву. Зато рядом оказалась Маша Пеночкина, которая пристально и зло смотрела на ничего не замечающую вокруг Соню. Вот что он в ней нашел? Что? Симпатичная, конечно, но ведь Маша гораздо лучше. Это подтвердят все мальчишки в классе. И не только в классе.
Люда молчаливо шла за Посохом, смотрела в его спину и мучительно решала, что именно прочитать. «Осень»? «Евгения Онегина»? «Египетские ночи»? А Кирилл включил камеру и снимал окрестности.
– Сейчас найдем подходящую натуру и попробуем, – бормотал он. – Ты пока определись с текстом.
