Может, и пинали. Всё равно не осмотреться. Шею заклинило, как и остальное. Стало бы страшно, приди на помощь подружка-апатия. Но с ней звёзды, и только. После обморока на обочине Вера как повзрослела. Постарела. Очнувшись в стенах больницы, в одночасье преисполнилась детской мудростью и смешной печалью настолько, чтобы захотеть умереть по-настоящему. Чтобы гибель нашлась избавлением, пресекая на корню несокрушимые, воспитанные книгами истины о добре и зле.
Дверь пришла в движение. Незнакомка внесла в одиночную палату очередную бутыль. Вера, чтобы не сорвало «крышу», вознамерилась придерживаться тактики послушания. В конце-концов, не в канаве, доедаемая волками — в чистоте, под одеялом. Сердце смягчилось от утешительного вывода — понадобилась кому-то. Оказалась нужна. Но обида за провал побега клокотала желчью в пересохшем горле, хрипом крошилась:
— Дрянь.
Молоденькая студенточка в новенькой униформе, не различила, оскорбление это или жалоба на лекарство. Обидеться на всякий случай не получилось. Верочка, у «своих» с недавних пор прозванная Язвой, прославилась завидным любопытством вкупе с буйным нравом. Последние дни в ординаторской регулярно кто-то да интересовался за чаем, не выкинула ли чего новенькая из терапевтического? А сейчас эта девочка, прикованная к койке немощностью, не вызывала ничего, кроме сострадания. Приставленная к ней медсестра, помня наказ, сосредоточилась на работе.
— Отравители. Уголовники, — с трудом выговаривала Вера.
Такую пощёчину девушка не стерпела. Влюблённую в медицинское дело больше прочего злило невежество. Поспешила защитить свою клятву:
— Это противоядие. Я лечу тебя.
Раскалывающуюся на части голову посетила догадка:
«Противоядие? Значит… был яд. Противоядием лечили. Каждый день таблеткой выдавали или, чёрт его знает, уколом ставили, чтоб далеко не ушла. Вот чего мне теперь так… так…»
Белк
— Как живот?
Злое пыхтение позабавило лучше всякого ответа. Но тут же камнем на сердце студентки легло неотложное обязательство. Отсрочивать некуда.
— Вер, пришли твои анализы крови. В общем, подозрения подтвердились. Завтра тебя прооперируют.
Реакция на это заявление отменяла необходимость операционного вмешательства. Потому что с мёртвыми подобное проворачивает один лишь патологоанатом. Новость почти убила — вышибла воздух из груди. Как громом поражённая, Вера таращилась на медсестру. Немигающий взгляд потухших от боли глаз потемнел, мурашками забрался под медицинский халат. Жути добавила скрипучесть сорванного голоса:
— Я первая… вас как свиней перережу.
— А… — скрывая страх, хмыкнула, — Тебя же Филин искал. Понятно, почему.
— Да, — наверх пополз правый уголок рта. — Да. Зови.
Девушка не поняла своего недавнего порыва утешить несчастного ребёнка. Как с диким зверьком. Гладить нельзя — руку по локоть откусит. Более не желая оставаться в логове маленького чудовища, студенточка вышла вон. Следующий визитёр не заставил себя ждать, однако задержался на пороге. По долгу службы непрошибаемый, проорал кому-то в коридор:
— А я сказал — надо! — Пропал из поля зрения. — Не понял? Ты вот витаминки раскладываешь — раскладывай дальше. Со своим мнением не подходи ко мне, усёк?
Захлопнул дверь с этой стороны. Прижался спиной к косяку. Грузная тишина наступает, если верить кино, после мощного взрыва. Как она возможна в бетонной коробке, в персональном склепе, где появился новый человек? Который дышит, у которого стучит сердце. А сейчас с хлопком всё как замерло. Умерло.
— Ве-е-ра.
Там, где стоял, что-то щёлкнуло. Оцепеневшие конопатые пальцы повиновались импульсу — сжали простынь. Филипп Филиппович устало провёл ладонью по лицу, пригладил волосы. Только что растрёпанный и разгорячённый, с каждым шагом, верно, приходил в себя. Возвращался в привычное амплуа. Строгая стерильная больница рано или поздно духовно порабощает работников. Любому медику простительно в миру обращаться к равнодушию, даже к лютой циничности. Любому, но не детскому врачу. Тем пуще доктору душевных болезней. Это тяжкий крест, и Филин от него страшно устал. По крайней мере, сегодня.
Придерживаясь за подоконник, он плюхнулся на облезлый табурет. Широко расставил ноги. Исподлобья с минуту разглядывал ребёнка на постели. Как она смешно пучит глазки. Не монстр же он, в самом деле. А ей так хотелось натянуть одеяло по самую макушку и ждать рассвета. Ждать петуха, что погонит нечисть. Нехлебосольная хозяйка, эта Вера. Сама позвала, теперь клянёт себя одним лишь словом:
«Дубинноголовая!»
— Вер? А, Вер? — играл доктор. — Слышь меня?
Где-то сухо пророкотало. По уколу в носоглотке Вера распознала источник звука — своё горло. Филин всплеснул руками:
— Эта дура!.. Велел же.
