– Орловцы, шаленые овцы, – так иногда в шутку называла она всю родню, которая приехала в Сибирь. Мне нравилась, как моя мама называла ее детским прозвищем – нянька. В начале тридцатых годов тетка Настасья вышла замуж за Федора Приземина и переехала к его родне в Жилкино. Вскоре к ней на Барабу из Бузулука и перебралась моя мама.
Тетя Настасья вспоминала, что после знакомства с Николаем – моим отцом – мама вдруг засобиралась обратно в деревню. У нее с отцом, когда они еще не поженились, произошла размолвка, и она ушла от него к своей подружке Почекунихе. Отец тогда пришел к тете Настасье и со слезами в голосе сообщил, что Нюра, так он называл мою маму, куда-то пропала. Тетя Настя подсказала, где ее искать. И после этого родители уже начали жить вместе, отец купил на Релке у железнодорожника маленький домик, в котором появились Алла, Людмила, затем я.
У моей мамы были красивые густые черные волосы, все женщины на Релке завидовали ее волосам. А вот отец волосами похвастаться как раз не мог. Мама называла его отцом Николаем, а когда разозлится – асмодеем. Что такое асмодей, я тогда не знал, но заглянув как-то в словарь, прочитал, что так издревле называли соблазнителей.
Конечно, отца можно было ревновать, его часто приглашали на гулянки, и он возвращался домой под утро. А к баянисту, естественно, липли свободные бабенки. Над отцом на улице посмеивались, называли его «Понимаешь» за частое употребление этого слова, которым он то и дело перемежал свою речь. Но оглядываясь в свое прошлое, припоминая все наши разговоры, я думаю, что у отца был природный, сметливый ум, он мог найти выход из самой непростой ситуации, особенно, если это касалось технических вопросов. Дело даже не в том, что он был умельцем, мастером золотые руки, Господь дал ему еще и дар работать от зари до зари. Но только в том случае, если он видел в этом смысл.
Сегодня я понимаю, чего ему стоило практически в одиночку построить дом, в котором мы выросли. И поговорить с отцом можно было на любую тему: и про войну в Корее, и про американцев, которые задумали осушить озеро Байкал – ходила в те времена такая легенда.
– Куда им, кишка тонка! Думают, заимели бомбу, так все могут? Если Байкал пойдет, то все моря за собой поведет, – с сомнением вмешивалась в разговор мама. Куда он пойдет и зачем поведет моря, я так и не понял, но очень долго, вплоть до школы, в разговорах с ребятней повторял ее слова. Надо мною смеялись. А вот когда я впервые увидел Байкал, мне стало ясно, почему мама так говорила. Не озеро – настоящее море, от горизонта до горизонта.
В своей жизни мама, кроме Ангары и Иркута, ничего не видела. И когда они с отцом поехали по ягоды на Байкал, его огромность и красота произвела на маму огромное впечатление. А тут еще вовсю по Иркутску шли разговоры, что хотят взорвать Шаман-камень, чтобы побыстрее заполнить ложе Иркутской ГЭС. Люди беспокоились, что пойдет вода, и никакая плотина ее не удержит, и тогда все поселки ниже Иркутска будут сметены. А мы все хорошо помнили, как в пятьдесят втором Ангара вышла из берегов и затопила все Релки. Даже у нас в подполье была ангарская вода.
Часто с отцом они ездили по ягоды. Мы обычно ходили их встречать. Однажды мы пошли встречать маму и отца на «Скотоимпорт». Они приехали на «вертушке» из Култука – так назывался эшелон, который возил скот из Монголии на иркутский мясокомбинат. Мы стояли с одной стороны вагонов, а мама с горбовиком шла по настилу с другой стороны. Мы ее начали окликать, она спустилась с настила и полезла к нам под вагон. И тут состав тронулся. Цепляя горбовиком днище вагона, мама заметалась между рельсов, горбовик мешал ей быстро выскочить из-под вагона. И уже в последний момент, когда казалось, что сейчас стальные колеса переедут ее, она каким-то непостижимым рывком успела выскочить. Ее трясло, а мы ревели во весь голос.
– Ну, чего ревете? – дрогнувшим голосом сказала она. – Видите, все хорошо, я с вами. Мы еще поживем…
Перед тем как мне пойти в школу, она взяла меня с собой в деревню, и я тогда своими ногами понял, какую длинную дорогу приходилось ей одолевать, чтобы привезти нам кусок хлеба. Мы шли, вернее, она тащилась со мною и еще какой-то своей знакомой от станции Куйтун до Бурука пешком. Между поселками было где-то около сорока километров. Я впервые видел огромные сосны, ели, множество саранок и других цветов, но уже к вечеру они не радовали, дорога умотала меня настолько, что хотелось сесть на какую-нибудь колодину или попроситься к маме на руки.
