Остроумов начал суетливо рыться в своих вещах, затем ни с того ни сего накинулся на сына, который якобы забыл снасти. Отец протянул ему удилище.
– Чего шумишь? Вот тебе инструмент, иди, пробуй.
Остроумов колобком покатил к Иркуту, долго подыскивал удобное место, но по тому, как он начал крутить над головой снасть, стало понятно: перепутал удочку с брандспойтом. И сколько Остроумов ни хлестал леской воду, почему-то рыба наживку хватать не пожелала. Рыбачий пыл у пожарного закончился быстро, он вернулся к табору и бросил удилище.
– Нет, ты че сделал? – начал выговаривать он отцу. – Сам нахапал, а потом прогнал рыбу!
Отец молча освободил удилище от снасти, смотал ее и спрятал в карман.
– Быть ненастью, – неожиданно сказал он, поглядывая куда-то в сторону заснеженных гольцов. – Надо срочно сниматься и выходить к тракту. Думаю, что будет снег с дождем.
– А как же обед? – спросила мама.
– Все в темпе. Иначе застрянем здесь до морковкиного заговенья.
Что такое «морковкино заговенье» я не знал, но понял, что это надолго.
Остроумов походил, потоптался вокруг кострища, затем сообщил, что у него скоро день рождения, будут важные гости, и он готов купить у отца часть улова. Отец по-ребячьи, снизу вверх, посмотрел на Остроумова и, сломав в себе какую-то преграду, достал из ведра несколько крупных рыбин.
– Все, остальную можешь забирать, – сказал он.
– Но, если я плачу, то я взял бы и этих, – начал Остроумов. – Или, может, ты еще половишь?
– Меня в детстве учили: дают – бери, бьют – беги, – неожиданно жестко ответил отец. – Через час пойдет дождь, и я боюсь, что сегодня придется ночевать в снегу. Дай Бог самим выбраться отсюда.
Начали спешно собираться. Отец, оглядев свою разношерстную бригаду, неожиданно скомандовал:
– Всем снять нижнюю одежду и спрятать в брезентовые мешки!
– Это еще зачем? – удивились Остроумовы.
– До ночи дойти до тракта не успеем, придется ночевать в тайге. Думаю, что там, на горе, будет снег.
Просьбу отца неохотно, но выполнили почти все.
– У нас непромокаемые плащи, – сказал Остроумов. Я ожидал, что он предложит свои вещмешки под нашу одежду, но куда там. Тут сработал принцип: каждый сам за себя.
Как и предсказывал отец, дождь начался, едва мы покинули табор. И уже буквально через полчаса повалил снег. Очень быстро снег с дождем сделал свое дело: мы ежеминутно спотыкались, падали. Больше всех страдал Остроумов. Непривычный к таежным тропам, к тому, что ноги то и дело разъезжаются в разные стороны, он начал допускать те крепкие выражения и матюки, за которые его маму уж точно не раз бы вызвали в школу, а потом поставили голыми коленями на горох в передний угол. Действительно, такого трудного подъема с полной поклажей я еще не знал.
– Отец, ему еще жить, отсыпь, – на одном из перекуров, глянув на мое лицо, неожиданно жестко сказала мама. – Или я сама у него заберу.
Я знал, что у отца была неподъемная ноша, но он безропотно выполнил волю мамы.
Уже в темноте, когда среди девчонок начались всхлипывания и слезы, мы, падая, съезжая по снегу и грязи на заднем месте, спустились с горы – отец вывел нас к заброшенным на болоте покосам. Он снял свою поклажу и сказал, что ночевать будем здесь. Подойдя к засыпанным снегом зародам, начал вырывать из стога сухое сено, делая что-то вроде норы. Затем приказал снять верхнюю мокрую одежду, надеть сухую, и мы, как мышки-полевки, постукивая зубами от холода, но все же в сухой одежде забрались в нору, где в нос шибануло пахнущее дурманом сено.
Сон был еще более крепким, чем на таежной перине. Проснулись мы в зиме, вся тайга была под снегом. Но возле стожков уже дымил костерок, в большом походном котелке мама варила уху из тех хариусов, что оставил отец.
Что я вынес из этих походов в тайгу за ягодами? Тогда я этого не осознавал в полной мере, но что-то из увиденного откладывалось в голове. Главное: что можно делать, а чего – нельзя. А еще – терпеть нелегкий путь по тайге, показывать всем, кто под руководством моего отца впервые пошел нелегкой тропой под Иркут, что здесь нет своих и чужих, все выходят на своих двоих. И когда мне уже не доставало терпежу, встречаясь глазами с отцом, я тихо спрашивал: сколько еще осталось?
– Вот сколько прошли, осталось еще столько же и полстолько, – улыбнувшись, говорил отец. – Терпи, тебе в жизни это пригодится. Выживать в любых условиях.
