Где-то к вечеру мы спустились к Иркуту, отец под скалой развел костер и, прихватив собственноручного изготовления совок, который он называл «комбайном», ушел проверять урожай брусники. Когда у мамы закипел грибной суп, он вернулся обратно. Совок был полон ягоды, да еще наполнен котелок. Отец высыпал бруснику в ведро, и оно оказалось полным. Все начали пробовать ягоду. Настроение у отца было приподнятое – не зря, значит, мы проделали далекий путь. А бывало, возвращались пустыми.
Когда мама начала разливать суп, то выяснилось, что многие не взяли с собой ложки. Отец тут же вырезал берестяные кружочки, свернул их кульком, насадил на палочку, и ложка готова. Суп оказался таким вкусным, что многие попросили добавку. Из своей природной тактичности все хвалили маму за то, что она так, на ходу, придумала замечательное таежное угощение. А чуть попозже, когда все, насытившись, побежали умываться и плескаться к Иркуту, Остроумовы улеглись в свою, прихваченную из пожарной части палатку, достали свертки и принялись уплетать заначенную копченую корейку.
К тому времени из рассказов отца я уже хорошо знал, что есть неписаные законы тайги: все, что берется с собой, передается в общий котел; отставшего человека нельзя оставлять одного; сильный всегда поддерживает слабого, и еще многое, многое другое.
Наступила ночь, и здесь отец преподал еще один урок из своей богатой таежной жизни. Вначале под камнем он нам в радость развел огромный костер. Затем, когда сушины прогорели, отец сгреб тлеющие уголья в сторону, заложил кострище пихтовыми ветками, поверх которых мы настелили мох. Таежная перина была готова. Уже в темноте, при бликах маленького костра, мы улеглись на мягкую подстилку, укрывшись прихваченным брезентом и фуфайками. Мы лежали, смотрели на потрескивающий огонь, слушали шум близкой реки, отдаленные крики обитателей тайги, смотрели на близкое звездное небо, и каждый понимал, что такого не увидишь и не услышишь в городе, где все разгорожено заборами, укрыто бетонными стенами и шиферными крышами. Это были не те, привычные нам, костры, которые мы разводили в кустарнике, запекая картошку. Тут мы напрямую соприкоснулись с первобытной, практически еще не тронутой человеком природой; начитавшись книг, я даже пытался сравнить это место с затерянным миром, где умение выживать, приспособиться имело особое значение. Такой перины и такого тепла не было в затерянном мире, нам было тепло, даже можно сказать жарко, от земли, пахнувшей хвоей, шел жар, и вскоре мы заснули как убитые.
Ягоды было столько, что уже к обеду прихваченная нами посуда была заполнена. Отец сделал для меня из бересты два туесочка, но вскоре и они были полны. Остроумовы были без совков, да и горбовики у них оказались какими-то не приспособленными для таких поездок. Поначалу Остроумов решил ссыпать бруснику в вещмешок, но мама сказала, что ягода спелая и быстро подавится.
– Вся работа будет насмарку.
Услышав ее слова, отец без слов отрезал кусок сгнившей березы, вытряхнул из нее труху, из той же бересты вырезал кружок, закрепил его тонкими прутиками и подал Остроумову:
– Здесь на полтора ведра. Если надо, я сделаю еще.
– Только и всего? – удивленно протянул Остроумов. – А не высыплется?
Отец улыбнулся и тут же ссыпал из своего «комбайна» в туесок бруснику.
– Проверяй!
– Ну, Николай, ну, умелец! – похвалил его Остроумов. – Может, ты мне его и наполнишь, чего тебе стоит?
На лице отца появилась легкая усмешка, которую он тут же погасил добродушной улыбкой: такой откровенности он не ожидал.
– Осип, может, тебя еще на руках поносить, – рассмеялся отец. – Здесь нет начальства, все равны. Таков закон тайги.
Ну, про закон он добавил для верности, чтобы его слова не показались грубыми. Меня смешило, что младший Остроумов все бегал смотреть: где, в каком месте я так быстро нагребаю свои совки брусникой. Знал бы он, что для нашей семьи это было привычным делом: если тайга давала хороший урожай, то мы всей семьей делали три ходки под Иркут. Первая брусника шла на продажу, а на вырученные деньги мама покупала нам школьную одежду; и вторая партия шла на продажу, а уже третью, самую спелую, засыпали в бочку, и она съедалась к весне. Набив свою посуду, отец ушел помогать маме.
Когда мы спустились с горы к табору, выяснилось, что отец взял с собой сеть, и пока мы там, на склонах и бугорках, набивали свою посуду ягодой, он натаскал почти целое ведро хариусов. Все собрались вокруг его улова, дивились, брали рыбин за жабры. Пока у мамы дозревал в ведре суп, отец вырезал удилище, привязал к нему снасть и начал показывать мне, как лучше всего подсекать стремительно бросающуюся на муху рыбу. Хариус хватал наживку, едва она касалась воды. Немного погодя, пыхтя как паровоз, с горы спустился Остроумов. Лицо его при виде белопузых, серебристых рыбин стало лиловым.
– Ты что это, прямо здесь? – хриплым голосом выдохнул он.
– А где же еще? – засмеялся отец. – Рынка тут нет.
