Собственно, вся жизнь и состояла из уроков выживания. Конечно, основная нагрузка была на родительских плечах: нужно как-то выкрутиться, но чтоб утром на столе был кусок хлеба, а уж что к нему, как говорила мама, Бог подаст. Уже много позже я понял, что жизнь будет сталкивать и усаживать рядом со мной, как в рейсовом автобусе, разных людей. За короткое время ты даже, возможно, что-то узнаешь о них, можешь даже поспорить, поругаться. Но вот очередная остановка, ты вышел или они, и уже никогда не встретишься с теми, кто сидел рядом. А впечатления от таких встреч, бывает, остаются надолго. Так было и с Остроумовыми. Никогда больше я не встречался с ними. Почему-то все хорошее быстро забывается, а плохое сидит где-то в душе, как ржавый гвоздь.
Однажды, когда мама заболела, она попросила меня принести воды. Выпив воду, поставила стакан на стул и неожиданно спросила:
– Вот когда я умру, ты будешь приходить ко мне на могилу?
Я оторопело посмотрел на нее: да такого быть не может, чтобы мамы не было с нами! Впрочем, размышления о неизбежном конце всего живого посещали меня, особенно когда к нам приходил мамин брат дядя Кондрат, чтобы помочь отцу заколоть свинью. Мы его называли Борькой, я ему иногда давал попить молока и даже пытался прокатиться на нем верхом, что ему не очень-то нравилось. И вот его, моего любимца, должны были зарезать. Я убежал в дом, чтобы не слышать его предсмертного крика, и, закрыв уши, читал сказку про Колобка, который и «от дедушки ушел, и от бабушки ушел». А вот Борька не уйдет. Но я очень хотел, чтобы он стал эдаким колобком. И все равно в голову лезли нехорошие мысли, что придет время, и мы все умрем.
Когда я приезжал в отпуск из училища, особенно в первый раз, все в доме было, как и раньше. Мама рассказывала, что после смерти отца пошла работать на комбикормовый завод, и там по неосторожности умудрилась запихать палец в дробилку зерен. Она показывала неровно сросшийся палец, который ей размолотила машина.
Второй раз я приехал осенью, в начале октября. Было уже поздно, я приехал с вокзала последним автобусом. С Барабы по знакомым буграм и кочкам, перепрыгивая через лужи, добежал до дома. Света не было – все уже, видимо, легли спать. Я полез на забор, чтобы открыть защелку на воротах, и услышал сдавленный крик. Через ограду во тьме ко мне летела моя мама. Перед сном она пошла в туалет и увидела, что кто-то лезет через забор. Конечно, она догадалась, что это приехал я, вскрикнула, как подраненная, и уже через секунду обнимала и целовала меня.
– Наконец-то дождалась! – шептала она.
Потом всю ночь сидела возле меня на кровати, гладила, как маленького в детстве, что-то говорила, но в основном расспрашивала, как проходит учеба, как я летаю.
– А помнишь, как ты, завидев самолет, кричал: «Ароплан, ароплан, посади к себе в карман»? – вспоминала она. – Должно быть, тогда в тебе зародилась мечта стать летчиком.
– Да ты же сама говорила, что врач, принимающая роды, сказала, что родился летчик, – грустно улыбаясь, отвечал я. – И отец назвал меня в честь Чкалова.
– Я уже все забыла, – ответно улыбалась она.
Это я написал много позже, когда уже не летал, а, склонившись над чистым листом, вспоминал свои первые шаги в небо и тот приезд домой в свой курсантский отпуск.
Через пару дней мама сделала мне встречу – накрыла для моих друзей стол. Я еще удивился: дома денег нет, мне надо на обратный путь, а тут – на тебе. Не ведал я, что она не только сделала мне встречу, но это был ее день рождения, последний в жизни. А я тогда слишком много внимания уделял своей персоне, своим друзьям, хвастался курсантской формой, вставляя в речь новые, непривычные маминому слуху словечки из лексикона нашего старшины Черноморского флота, и она простодушно спрашивала: что такое гальюн, кубрик и почему меня так часто посылают на шкентель?
По приезду я с ребятами пошел на танцы, меня продуло на холодном ветру, и начались стреляющие боли в голову. Дома я спал на раскладушке, мама, чтобы облегчить мои боли, поставила возле головы включенную электрическую плитку. Немного, но все же помогало. Она сидела рядом, и я чувствовал, что она носит в себе какую-то тяжелую думу, но не мог себе даже представить, что мама неизлечимо больна, и жить ей осталось совсем немного.
