Час спустя за ним пришла мать, он встал и отряхнув землю с колен поднял взгляд в самый неподходящий момент, незнакомец разглядывал его через двор. Он замер, сердце наполнилось каким-то безымянным, первобытным страхом. Мужчина в черном костюме, так резко выделяющемся в залитом солнечным светом цветнике, сидел на скамейке немного подавшись вперед, уперев локти в колени, и поманил Юджина пальцем, подзывая ближе. Юджин посмотрел на мать, но, как и говорила Мэри Бет, она, казалось, смотрела сквозь мужчину. Юджин отступил на шаг назад и потянулся к ее руке. Мужчина выпрямился и, беззвучно рассмеялся. Над головой проплыло облако, скользнув по саду тенью, Юджин моргнул, и мужчина бесследно исчез.
В ту ночь Юджину приснилось, что Мэри Бет идет рука об руку с мужчиной, высоким и стройным, как кипарис, одетым слишком изысканно, для выходца из Шанларивье, он говорил с ней тихим, таинственным голосом, который Юджин не мог вспомнить, проснувшись. Во сне оба повернулись, чтобы посмотреть на него, и Мэри Бет, улыбаясь, приложила палец к губам. Проснувшись, Юджин перекрестился, хотя у него сложилось тревожное чувство, что это не принесет пользы.
***
Сны продолжались всю неделю. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал себя преследуемым. Во сне Мэри Бет вызывала у него противоречивые чувства, а мужчина был призрачной, интригующей фигурой, которая притягивала его внимание, затягивая все глубже с каждой ночью. Пробуждение превратилось в борьбу, сознание стало тяжелым грузом, и он вздрагивал даже от неясных очертаний теней, ожидая увидеть, как человек примет телесную оболочку вне грез. Тревожное ощущение, но и пьянящее одновременно. Юджин начал молится по утрам с удвоенной силой, опустив голову и стиснув ладони так, что пот между пальцами катился градом.
В субботу ночью ему приснилось, что он во дворе церкви, прирос к земле, как розовые кусты. Воздух дрожал вокруг него душным маревом, лепестки цветов шелком трепетали на его коже.
Мужчина наблюдал за ним из тени церкви. Юджин не мог видеть его лица, кроме глаз, которые резко блестели в темноте и завораживали Юджина. Даже у роз были шипы, чтобы защищаться, но у Юджина не было ничего. Тревога вцепилась ему в горло, пока он не начал задыхаться, духота давила со всех сторон. Облака нависли над его головой, как низкий потолок, серые и гнетущие, угрожающие бурей.
Мужчина поднял руку, указывая на что-то за плечом Юджина. Сердце похолодело в груди, и он медленно повернул голову, чтобы проследить куда указывает мужчина. Он показывал в сторону заводи, на искривленные стволы деревьев, с ветвей которых, словно траурная вуаль, свисал испанский мох. Уставившись в туман, Юджин беззвучно закричал, умоляя себя проснуться до того, как поймет, на что указывал мужчина. Он не мог моргнуть, не мог отвернуться. Его глаза были широко открыты, и его мутило от ужаса, пока он ждал.
Что-то огромное двигалось вперед из-за линии деревьев. Шло сгорбившись, но прямо, как человек, с длинными конечностями и заостренной мордой, его тяжелое, слюнявое дыхание становилось все громче и громче, пока не разнеслось эхом по всему церковному двору, единственным звуком, что мог слышать Юджин. Ветер переменился, и зверь учуял запах Юджина, повернув огромную лохматую голову. Искаженное волчье лицо, смотрело на него глазами отца Латимера, язык вывалился, а губы изогнулись в оскале.
Рука мужчины в черном опустилась на плечо Юджина, и он резко проснулся, обливаясь потом.
***
После воскресной мессы, когда церковь опустела, Юджин поднялся со скамьи, чтобы отстоять длинную очередь к исповедальне. Мужчина сидел в заднем ряду, где во время службы сидели Бирны. Юджин решительно выпрямил спину, расправил плечи и не смотрел в его сторону. Мужчина наблюдал за ним с пассивным любопытством, но не сделал ни малейшего движения, чтобы последовать за ним.
— Прости меня, отец, ибо я согрешил, — послушно произнес он нараспев, как делал каждую неделю, с тех пор как у него появилось малейшее представление о грехе. — Думаю, меня что-то преследует.
— Преследует? — спросил отец Латимер.
Юджин не мог видеть его сквозь решетку исповедальни, но голос священника был мягким, предназначенным для успокоения самых беспокойных душ. Юджин никогда не находил утешения ни в исповеди, ни в обществе отца Латимера. В священнике было что-то такое, что заставляло его нервничать. Отец Латимер был слишком спокоен, слишком осторожен в поступках и словах, пытаясь казаться искренним, как волк в овечьей шкуре. Юджин никогда никому этого не говорил — казалось кощунством, обвинять проповедника в чем-либо, каким бы незначительным это ни было, — но при возможности он избегал отца Латимера, и держал свои признания немногословными и безличными.
