Юджин до боли стиснул зубы, и наконец, отец Латимер исчез за занавеской, оставив его одного под темным покровом кабинки. Юджин прислушивался, как удаляются шаги священника, унося его от исповедальни к амвону. Только убедившись, что отец Латимер находится на другой стороне церкви, он отдернул занавеску и бросился к двери. Выбежав из церкви, Юджин пересек двор, и остановился на холме, откуда можно было рассмотреть прилесок у заводи. Деревья казались призрачными в утреннем тумане. Юджин трясся от страха, единственным звуком было его прерывистое дыхание, но человек Мэри Бет не появлялся. Юджин не мог заставить его существовать, как и не мог заставить ее вернуться к жизни. Спустя час, когда на смену отчаянию пришла усталость, уступив затем место тяжкому смирению, он повернулся, чтобы уйти. Розы выглядели поникшими, словно тоже пребывали в трауре. Стали ли они свидетелями последних мгновений Мэри Бет? Юджин представил, как лепестки раскрываются, подобно ртам, чтобы выкрикнуть свои обвинения. Но, доказательств преступления не осталось. Все смыли мутные воды. Все, что было у Юджина, — его собственные воспоминания, погребенные под тяжестью угроз священника.
Недели превращались в месяцы, лето осталось позади, а мать Юджина все пичкала его лекарствами — от астмы, от множества болезней, которые постоянно настигали хлипкий иммунитет, от тревожности и безжалостных кошмаров. Ночь за ночью таблетки погружали Юджина в мертвый сон, притупляли его разум и подавляли нервозность. Юджин загнал Ругару в темные закоулки сознания, где чудовище не могло его достать, и к следующему лету лишь изредка вспоминал об этом как о давнем ночном кошмаре. Мэри Бет все также занимала маленькую, виноватую часть его сердца, к которой, как к свежей ранке, он старался не прикасаться. Гораздо больше времени потребовалось, чтобы избавиться от воспоминаний
XI
В ту ночь Юджину приснился Шанларивье. Он шел по мертвым улицам пустого города: ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Конечности налились свинцом, пока он пробирался сквозь густой влажный воздух, будто наперекор течению, борясь за каждый шаг. Было трудно дышать. Дома смотрели на него, темными, пустыми глазницами окон.
Он двигался на юг. Над головой клубились тяжелые серые облака — предвестники летней бури, которая все не может разразиться. Пахло дождем и грозой, но стояла гнетущая тишина. Будто все замерло в тревоге. Деревья, огромными темными стражами, раскинули черные кроны под пасмурным небом, отбрасывая бесформенные тени на дворы и тротуары. Юджин был совсем один. В городе не осталось ни единой живой души. Он брел, весь сгорбившись, пиджак шлепал по спине как оборванные крылья, рубашка промокла насквозь.
Кто-то взывал к нему с болота. Этот шепот пробирался в самое сердце, вместе со стремительно надвигающейся ночью. Слов было не разобрать, но они манили его, тянули, словно обвязанной под ребрами веревкой.
— Он бросил меня здесь, — прошептала Мэри Бет. Ее губы, когда-то свежие и розовые, потемнели и сморщились, будто увядшие лепестки. Под впалыми щеками виднелись очертания зубов, и ее голос — этот голос — был глухим и скрипучим как у древней старухи, совсем не похожий на тот звонкий, напоминающий перелив колокольчика голосок, который он помнил с детства. Что-то мощное, вонзилось Юджину в грудь, как мясницкий крюк, и притянуло к себе. — Он бросил меня здесь, и никто не пришел искать меня.
— Мы нашли тебя, — прошептал Юджин. — Мы просто опоздали.
— Я все еще здесь.
Юджин резко сел в постели, нащупывая очки и хватая ртом воздух. Он сбросил простыни, запутавшиеся вокруг ног, кожу покалывало. Прижав одну руку к груди, он прикрыл глаза и попытался унять неровно колотящееся сердце. В комнате стояла гробовая тишина; ночь за заколоченным окном была тихой. Он представил, как отодвигает доски, прижимается лбом к прохладному стеклу, открывает оконную раму, чтобы вдохнуть ночной воздух, наполненный ароматами цветов. Вместо этого он прижал ступни к половицам, пытаясь обрести равновесие. Почувствовав себя более уверенно, он поднялся, держась одной рукой за стену, но его тут же накрыла волна головокружения. Он снова закрыл глаза и подождал пока это не пройдет.
Спускаясь в темноте по лестнице, Юджин вцепился в перила, игнорируя стоны старого дерева под ногами. Пройдя через кухню, пытаясь не задеть в потемках мебель, он остановился у двери на крыльцо. Было странно, что ночь настолько тихая. Он привык к звукам Шанларивье: к нестройным сумеречным песням лягушек, шепоту ночного ветерка в листве деревьев, далекому вою бродячих собак. Фермерский дом же напоминал мавзолей, где все они были погребены заживо, пока сорняки и плющ разрастались по стенам пытаясь украсить их усыпальницу.
