– Можно ли так почитать Бога? Надо бы им подсказать лепить горшки! Пусть делают как мы! Наши отпечатки – дань Богу, поэтому он и с нами. А они устроили всё слишком просто. Это обижает его, на Бога следует смотреть с уважением. Как это – заявить: «Бог – где белое»? Почему белое? Почему не сказать: «Бог везде, где водятся киты»? Или «Бог везде, где кашель»? Глупость. Я бы ещё понял, если Бог везде, где рисуют дети. Странно всё это, странно и для Бога мало, – ворчал Виру. – Ну а жёны их что?
– Их жёны наряжаются в белое с самого утра. Есть поговорка «Белое утро – белая жена», – продолжал Фед. – К обеду женщины усаживаются в круг и плетут друг другу косы. Плетут и что-то шепчут. Фрэнки просил заплести и ему. Они усадили его и спросили, есть ли у него просьба к Белому Богу? Что Фрэнки рассказал им, неизвестно, но, как я понял, они плели ему косы и шептали Богу о его просьбе. Наверное, так они что-то просят, как мы у Бога отпечатка, когда кто-то расхворается. По вечерам в их городе бьют в барабаны. Женщины хватают бубны и делают так же, как наша Моника, когда выпьет много виноградной воды, – вертятся и широко улыбаются! Представьте только, этих коричневых женщин вечерами почти не видно, и если бы не их белоснежные зубы, в Валке была бы кромешная тьма, а так – они со своим Богом и по вечерам.
– Они не так глупы, эти великаны. Мне нравятся эти ребята! – радовался мэр.
– Вы прощаете им белого карлика? – спрашивал Фед.
– Этот карлик – их МЭР, – повышал голос Виру. – Не имеет значения, какого он роста. Уважаемый человек может быть любым! А стал бы я ниже – что тогда? Он что, какой-нибудь куст, чтобы его презирать, или кусок смолы? Что вы кривитесь? – Виру смотрел на горожан. – Что значит, «он всего лишь маленький человек?». Нет, ОН БЕЛЫЙ КАРЛИК! А вдруг он врач, а вдруг дровосек, а если после маленького знака его крошечной ладони в Валке наступает весна, а вдруг он силач и решает все чугунные вопросы, а если он просто самый спокойный из всех? Что скажете? И потом, не забывайте о ключе!
Кнапфцы гудели.
– У меня ключ от городского погреба, – напоминал Виру. – И у карлика есть ключ, как у любого приличного мэра. Если главный без ключа – стоит насторожиться, а ещё лучше приглядеться: нет ли у него за спиной разбойников? Мэр без ключа – жулик, а если он твердит: «Какой ключ?» – то он ещё и хитрец. Карлик – их мэр, потому что в нём особенная сила. Вам не понять, как тяжело стать мэром, а потом им быть. Я бы крикнул ему «Держись, карлик!» – да услышит ли он? Думаете, легко беречь ключ? Каждый скажет: «Дай мне ключ, Виру, я стану его носить на поясе, как ты». Но он же не станет, потому что не в ключе дело. Все вы знаете, что погреб не заперт! – кричал мэр.
– Знаем, – гудели кнапфцы.
– А что не идёте? – сужал глаза Виру. – А-а-а-а-а-а, вот и не идёте, потому что ваш мэр не слюнтяй, и каждый, кто нарушит запрет, раскается. И не из-за страха перед моими кулаками, а из уважения к моему огорчению. Если я увижу кого-то с бутылью на улице, скажу: «Неужели тебе так грустно, Фед?», а Фед не ответит, а я скажу тогда: «Прекрасная погодка сегодня, смотри, какой у нас город! Ласковые кнапфки, весёлые песни, полно рыбы, Бог гуляет всю ночь… А тебе грустно?», а он и застыдится, ой как он застыдится! Счастье, что мы вместе, что дома, что воздух солёный и завтра будет новый день! Не делай так, Фед, слышишь?
– Да я и не собирался, господин Добрэ!
– Вот и правильно. – Виру хлопал его по плечу. – Не имеет значения, что бережёт карлик. Главное – бережёт! Беречь – сложно, легче не беречь! Он молодец, я горжусь им. Он мог бы всё раздать, а ключ выкинуть, стать свободным, наменять денег и отправиться на площадь к музыкантам или выйти из города пинать чёрную пыль. Он бы всё смог, а он бережёт. А поступи он иначе, отдай он погреб – остался бы тот народ? Не было бы никакого народа, был бы свободный и счастливый карлик и одинокие коричневые люди! Карлик умён, он деятелен, выдумал бы себе пастухов и большое море, а великаны бы без него превратились в безумцев, бегали бы по голому пляжу, дышали ветром и всё своё добро – драные тапки – держали бы при себе. Карлик знает про всё, жалеет их, смотрит порой и думает: «Вот моё лазурное небо, вот мои коричневые люди, а у меня глаза цвета мёда, пошить бы из органзы пиджак!»
Кнапфцы молчали.
– Всё у них хорошо, всё у них правильно, – кивал Виру. – Ну да ладно про них, что дальше?
– Дальше был город Ящеров, – осторожно отвечал Фед.
– А-а-а-а-а, слышал, слышал, что только не выдумают! Какие все особенные! Простых-то нет нигде, только нам повезло, всё у нас понятно, – смеялся мэр.
– Люди там такие же, как и мы, только всё у них странно, – подбирал слова Фед. – В их книгах написано, что их история самая древняя и началась со времён первых песков.
– Лжецы, – возмущался мэр. – Всем известно, что вначале не было ничего, кроме воды, а потом появилась Кнапфа!
