– Может, и лжецы, – пожимал плечами Фед. – Но у них была только пустыня. Люди не могли выжить в песке, поэтому людей не было, были ящеры, и пустыня была их миром, и это было хорошо. Ящериц были полчища, но не были они стаей, не были семьёй. Были они одиноки – и поэтому обречены. Однажды начался великий дождь. И затопил он пустыню, и научились ящерицы думать, ведь им пришлось спасаться. Теперь они умели плыть, вытягивать языки и ловить мух, но, как и раньше, ящеры были одиноки. Бесконечно было их сиротство, пока вода с песком не дали жизнь ростку.
– И сожрали ящерицы первый росток, – хохотал Виру. – И началась война.
– Вы, должно быть, и об этом уже слышали? – удивлялся Фед.
– О, мне не нужно знать, чтобы разгадать прохиндеев с жабрами, – веселился мэр.
– И накинулись ящерицы на росток, и началась битва, и многие ящерицы пали, а те, кто выжил, начали оплакивать павших и разглядывать друг друга, а потом и самих себя. И увидели они себя и братьев своих, и овладело ими торжество. Затрепетали ящеры, поняли они свою сочность, увидели синие тела, и глубокие веки сандаловых глаз, и прозрачную чешую, и ямку с ребристой кожей на груди. А сильным языком любовались бы бесконечно, да мешают полосы на лапах и дивный раскрас спины. «Что может быть лучше?» – думали они и знали, что ничего. В грязи, мокром песке и слизи обрели они себя, своих братьев и ящерный дурман, не ставший им ни запахом, ни мечтой, ни молитвой, ни ребёнком, но знаменьем счастья без тайн и сомнений. И счастье их длилось без времени, и наслаждение их было вечным.
Виру чмокал губами, вставал и отходил за кувшином. Наливал немного, пил и громко выдыхал.
– Продолжай. Хочу дослушать до мэра, – требовал он.
– Идеальные ящеры приняли идею духа, свободы и счастья и решили, что разум их прелестен, а мысли отважны и молчать, заперев разум в теле, нельзя. Это значило бы лишить себя долга, а без него скверно, без него пустота, – продолжал Фед. – И стали они думать, что от скверны надо бежать, ведь рептилии идеальны, а значит – безгрешны, и ничего скверного в них быть не может. Поняли они, что должны они гласить, и если не они, то больше некому. Но как решиться в одиночку биться с глупостью, если нет опоры? Вспомнили они великий дождь и войну за росток и решили, что если в мире такое есть, то есть и тот, кто это устраивает. И сплелись ящеры клубком, а потом распались, и лежали они неподвижно, чтобы вновь сплестись, и распасться, и замереть надолго, и не прекращать этот круг почти вечно.
А кто-то Знавший, наверху, кто устроил им дождь, кто вырастил росток и от сиротства спас, увидел ящеров и понял, что лежат они как буквы. Распознал он буквы, соединил в слова. Рассказывали ему ящеры о себе и просили защиты: «Встань за нас и нашу правду. Будь нам спиной, будь именем. Дело наше право. Мы перед тобой без меча, без щита. Живи нами, мы твои».
Восторжествовал Знавший, понял их разум. «Ящерам надо множиться, чтобы заполнить собой всё, – подумал он. И добавил: – И это будет хорошо».
Многие века клубились ящеры, а Знавший их читал. Рассказывали они о мире, рассказывали ему своё. И пришла наконец пора.
Стали ростки деревьями, повалились на землю и подарили себя ветру. Ветер скрестил их домами, надул крыши. Окреп ящерный клубок молотом и затвердел. Проросли ящеры в друг друга, слились.
Тогда посреди воды выросла гора, и пропала под той горой вся вода. Закатился молот на гору и бросился вниз, ударился о землю и распался. Поднялись из него ящеры совсем другими, не похожими на себя прежних, без синевы. Стояли они теперь на задних лапах. Оторвали они себе хвосты, сделали из хвостов топоры и велели им забраться на верхушку горы и там спать, пока царит мир, но проснуться, если одолеет мир глупость. И было за них небо, и обнимало оно их ветром, и ласкало оно их солнцем. Благодарили ящеры небо и клялись ему служить – держать ладони кверху и вращать ими, словно в ладонях глаза и глаза эти небу принадлежат.
«Смотри, небо, каков мир: он не плосок и не прост», – твердили они, а небо радовалось и любовалось жизнью.
И начали ящеры строить дома и дороги, а небо им помогать. И вырос под горой город и не было ему равных. И было в том городе зеркал больше, чем дверей, мостов и крыш, – для каждого ящера своё. И смотрели ящеры на себя подолгу и собой наслаждались. А потом разделились ящеры на пары, и стоял один с ладонями кверху, а второй жил, и менялись так каждый день. И длилось так всегда.
Крепли ящеры, и крепли их мысли. Стали они гордыми, стали большими. И так они собой возгордились, что захотелось им жить свободно, а не стоять неподвижно, чтобы кто-то там их ладонями пользовался. Нарушили ящеры обещание, зажили своей жизнью, ни с кем не делясь. А Знавший, как и раньше, ящеров берёг.
