– Любовь больше брачной клятвы, сильнее чувств к малышу, – объяснял Виру. – Любовь это всё: воздух, вода, земля и вот эта мальва! Спросите вы – а что мальва? Вон, везде её полно, топчи – не жалко, а только посмотрите, что она умеет. – Виру поднял лепестки и посмотрел сквозь них на солнце. – Мир-то розовый! Маленький цветок, а сколько любви! А камни? Что улыбаетесь? Скажете: ну и мэр, вот выбрали! А выбрали, потому что мэр ваш особенный, давно любовь разгадал, а не разгадал бы – и в мэры бы не попал! Мальва – любовь и камень – любовь! – Он повысил голос. – А сколько любви в ракушке! Она живая, болтливая! – Виру схватил раковину и поднёс её к уху. – Она – как женщина, её надо слушать! Скажете: пустая ракушка, глупая? Скажете: Виру болтун и слова его ерунда? А гляньте на кипарис! Глупость ли этот кипарис? Он зелёный и сильный, он всегда смотрит в небо, он смел и весел. Встречался ли вам скверный кипарис? Не ищите! Кипарис прекрасен и неглуп. Так, может, и мэр ваш умен, может, он говорит правду? И если это принять, и если поверить мэру, то любовь уже не покажется вам только поводом для рождения детей! Любовь – про всё… Про наш мир, нашу землю и нашу мальву. – Мэр заулыбался. – А теперь идите, но помните: главная любовь – это вы сами.
Молодёжь начала расходиться.
– Эй, Зила, ты – любовь! – закричал мэр.
– Отличные новости, господин Виру, – пробурчал подросток.
– И ты, Макс!
Макс кивнул. Мэр нахмурился:
– Каждый взял по мальве и ракушке и пошёл тренироваться!
Мэр потратил немало времени, прежде чем горожане его поняли, и всё же в конце концов он преуспел. Виру поверили, поняли и зауважали.
Теперь в Кнапфе любили друг друга, землю и всё, что она давала. По-другому никто жить не хотел, и как раньше никто не думал.
Однако Виру было уже не остановить. Он решил, что его словам нужен фундамент. Так на листке о браке появилась печать «Одобрено Богом отпечатка!».
Женитьба для кнапфца стала сакральным действом.
Вот поэтому «честные дни» в Кнапфе отмечались с таким размахом: в эту неделю молодые люди искали себе пару. Всё честно, с позволения мэрии.
Кнапфцы радовались и плясали, надевали лучшие костюмы и доставали из погребов лучшие бутыли. Всё вокруг было радостным и светлым, всё было о любви.
Тот, кто грустил, обычно оставался дома, наблюдал за праздником из окна, но были и те, кто выходил на улицу унылым, будто напоминая, что любовь – не только счастье.
Первые годы путешествий Фрэнки влюблённая в него Роксана плакала и ходила на берег просить отпечаток о помощи, а последние годы она уже злилась и ходила у отпечатка требовать.
Пожалуй, за пять лет, пока Фрэнки бороздил дальние края, она стала самой благочестивой девицей побережья, хотя при взгляде на неё о святости не думалось – представлялось яркое утро, неспокойная тень гамака, крики детей.
Советы родителей забыть Фрэнки и обратить внимание, например, на Яроса только злили Роксану. Ярос сбивал сандалии и стирал руки об мальвовые охапки, а она передёргивала плечами и забиралась на крышу дома, откуда открывался вид на море и проплывающие мимо пассажирские баркасы.
Каждый вечер горизонт тянул большие лодки мимо кнапфской бухты, но Роксана знала, что осенью она увидит: один из них повернул к берегу. Она не пропускала ни одного баркаса, потому что ей казалось: уплыви он без её взгляда – Фрэнки почувствует предательство и попадёт в беду.
«Честную неделю» Роксана не пропускала, но плясала без задора, не поднимая рук, что означало на языке молодых девиц большую тоску.
Глядя на неё, не хотелось воскликнуть «Никто не умеет веселиться, как в Кнапфе!», зато «Никто не способен, как в Кнапфе, любить!» – думалось с лёгкостью.
Многие знали о её чувствах и со свойственным кнапфцам простодушьем Роксану успокаивали:
– Ты обманываешь нас, Роксана, красавицы не умеют грустить. Если твоя печаль из-за парня с каменной девицей, то он и сам, должно быть, камень – иначе не бывает! Или камень он, или это обман, и она только притворяется белой и неподвижной, а сама танцует и спит в его гамаке! Подумай, Роксана, нужна ли тебе эта история? Как её имя, Камилла?
– Науна! – скрипя зубами, отвечала она. – Её имя Науна!
Шли годы, а Роксана и не думала утешаться.
Она полюбила зимы, ведь тогда Фрэнки возвращался домой.
И если для всех зима была временем ветра и холодной воды, то Роксанина любовь могла поджигать уличные фонари. Зимой она оживала, не пропускала ни одного городского сборища и всегда возвращалась домой по самому длинному маршруту мимо окон дома, где жил Фрэнки. Он по-прежнему её не замечал, не становился к ней теплее, не улыбался ей особенно, не звал к себе посмотреть гамак и не водил в магазины тканей, выбрать что-нибудь яркое. Он не делал ничего из того, что делал бы любой молодой кнапфец, который понял, как меняется мир, когда рядом прекрасная женщина.
За последние пять лет Роксану уговаривали, отговаривали и убеждали все, кроме Виру, которому хватило одного взгляда и вопроса:
– Имя первого ребёнка?
– Симона, – без паузы ответила Роксана.
И он махнул рукой и пробурчал:
– С тобой всё ясно. Любишь. Жди!
