Мадам, правда, не была подробно знакома с его биографией, но, протирая книги, нашла жизнеописание полководца и увлеклась. В тот же день она принялась перебирать старые бумаги и нашла любовную переписку молодой Марч.
В голове у мадам созрел план, который выдержал бы любую критику: она выставит дом на продажу как есть, и его сразу же купят, ведь в доме будет обнаружена важная историческая реликвия – любовная переписка генерала Джефферсона с Виолетт Боливар – прабабкой мадам. Они жили в одно время, но с десятилетней разницей в возрасте – Виолетт была старше. Этот факт мадам не смутил: наоборот, он придавал истории пикантность и объяснял, почему любовная интрижка женатого генерала и многодетной Виолетт так тщательно и долго скрывалась.
План был прост. План был гениален.
Тут же, в каминном зале, мадам обнаружила портрет прабабки, тщательно его обсмотрела, поморщилась, но кивнула и велела отправить за провинившимся Джерри.
– Ты виноват Джерри! – начала она сурово.
– Да, мадам, – не спорил тот.
– К счастью, появился способ искупить вину!
– Какая радость, мадам, я сделаю для вас всё, что попросите, – воскликнул Джерри, но тут же осёкся, – если только мне не придётся расквасить чей-то нос, или перелезть через забор, или переиграть кого-то в карты, или…
– Что ты, Джерри! – махнула рукой мадам. – Тебе всего лишь надо будет написать парочку писем! Ведь письма – твоё любимое дело!
Джерри обрадовался, начал убеждать мадам в своей пригодности, а она дала слово, что его вина таким образом будет полностью искуплена.
– Письма за письма!
Они ударили по рукам.
Каково же было удивление бедняги, когда выяснилось, что ему придётся писать почерком великого генерала Джефферсона.
– Что это меняет? – возмущалась мадам. – Тебе просто надо отправиться в архив на Ламберт-роуд и как следует рассмотреть документы генерала!
– Но, мадам, в моём роду не было ни одного военного! Я простой почтальон, сын дровосека, внук каменщика! Как же я буду писать за генерала?
– О, поверь мне, Джерри, такие люди, как Джефферсон, мало что делали сами. Сам он только думал и не знал страха, всё остальное делали за него другие! Вот и у нас будет так же: за Джефферсона буду я, а ты будешь моим войском.
– Мадам, тогда мы плохо вооружены: у меня только старый велосипед и маленький нож для бумаги!
– Джерри, у нас есть самое главное – идея!
И Джерри согласился.
Все следующие недели Джерри провёл на Ламберт-роуд, внимательно изучая письма сэра Максимильяна Джефферсона, и так увлёкся военным делом, что поручил своему невзрослому племяннику заменить себя и развозить газеты.
Вечерами он заглядывал к мадам, усаживался за стол, брал солонку и перечницу и разворачивал на скатерти баталии. Джерри выкрикивал: «И тут французы…», или «А мы германцев вот так!», а потом поднимался во весь рост, расправлял плечи и тяжело дышал.
Казалось, что за ним батальоны, за ним, в ожидании победно вскинутого кулака и сигнала «В атаку!», замерли солдаты и что победа, и мир, и всё великое, что будет у королевства, – зависит только от него. Наши дети и наш хлеб, наше синее небо и солнце без копоти, зелёные луга и цветущие ветки, и птицы на них, что прилетели, сели и поют, – всё самое важное, что пахнет жизнью, а не порохом, – всё теперь в его белых генеральских руках, а те – в рукавах, запачканных чернильными каплями.
И Джерри замолкал, хмурил большие брови, долго смотрел на скатерть, салфеткой вытирал взмокшую шею. Делалось так тихо, что становилось слышно, как за окном беспокоится Темза и чудились отголоски далёких взрывов, где-то падало и гремело, а ты – в штабе, ты рядом с великим Джерри. Он хотел мира, он миром жил – двигал перечницу и рассыпал соль.
– Где пехота? – шёпотом спрашивала мисс Симон.
Джерри суровел. На столе появлялись вилки – артиллерийские войска – и ножи – флотилия.
Петти лаяла, мадам лежала на тахте с мокрым полотенцем.
Часто Джерри заканчивал лишь под утро: военное дело не терпело суматохи.
Уходил он, едва начинало светать, на прощание говорил:
– Дамы!
В один из вечеров, когда Петти назначили боевым скакуном, мисс Симон командиром разведывательного батальона, а бедной Анне досталась роль дамы сердца великого полководца, с которой он делился своими победоносными планами, требуя от неё только веры и восхищения, мадам не выдержала.
– Джерри, пора.
Он вздрогнул и как будто удивился.
– Что вам нужно?
– Время заняться документами, мой генерал, – поклонилась мадам, сочтя, что перемены в Джерри только помогут делу. – Вы говорили, что вам следует ответить на письмо Виолетт Боливар. – Мадам с подчёркнутым уважением произнесла имя собственной прабабки. – Прошу вас.
Мадам достала чернильницу и перо.
– А, Боливар, – махнул рукой «генерал», однако замер и просветлел.
Он уселся за стол, залихватски закатал рукава и, махнув рукой на мадам, которая собралась было ему диктовать, принялся выводить завитки и петельки точь-в-точь как в письмах великого Джефферсона:
«Виолетт, душа моя, наши письма – Божьи послания!»
Джерри хмыкнул и, как показалось мадам, подмигнул ей.
