«Воронок» телепался по безлюдному Ныдинску, прокладывая себе дорогу желтыми лучами фар. Сидели молча. Маньшин крутил баранку, сосредоточенно вглядываясь в рытвины и кочки. Старший группы Космаков надвинул козырек фуражки на нос и делал вид, что дремлет. Оперативники Железнов и Костарюк были настроены игриво: после взятия Дроздова они вместе с Маньшиным должны были ехать в Медвежье урочище – бить кабанов и глушить рыбу на озерах толовыми шашками.
…Много всякого добра напихали жадные руки Маньшина в металлический ящик возле сиденья! Никто никогда не узнает, что в этом ящике случилось: то ли взрывчатка опрокинулась на кислоту, то ли кислота пролилась на взрывчатку, то ли граната-лимонка от тряски сработала… Никто из сидевших в «воронке» не почувствовал, что жить оставалось каждому ровно девятьсот метров – до городского фонтана. На улице Сталина, возле осеннего фонтана без воды, машину вдруг подняло над дорогой и разорвало в клочья. Сонную тишину центра потряс грохот такой силы, что проснулись все окраины. Старший группы Космаков (уже без рук и ног, один кровавый обрубок) был в сознании полсекунды, ощутил себя летящим, увидел звездное небо и умер.
Смерть остальных членов экипажа «воронка» была простой и мгновенной, как на гильотине, – без ощущений, боли и видений.
Разорванная машина ярко пылала, освещая небо и окрестности. Пылала брусчатка, залитая бензином. Жители ближайших домов смотрели на пожар сквозь оконные рамы с выбитыми стеклами и не торопились спасать и тушить.
Приехали пожарные.
Но раньше пожарных на место ЧП примчался Парамонов – без гимнастерки, в накинутой на голое тело шинели, в валенках, с наганом в руке. Он стоял столбом, взирая на беду, жевал папиросу, и лицо его морщилось как от зубной боли…
V
…Утром прибыли чекисты во главе с начальником областного управления Кулькисом. Это был толстый коротышка, обладавший большими кулаками, бритой головой, холодными глазами и звучным басом.
– Дорулились, бляхи! – закричал он на Парамонова.
На экстренном совещании в полутемном райкомовском кабинете Кулькис стоял у окошка, под развесистым фикусом, и матерился. Членам бюро и исполкома порой казалось, что матерится и брызжет слюной вовсе не Кулькис, а фикус.
– На зеркало неча пенять, коли рожа крива! – не выдержал оскорблений красный от гнева секретарь райкома Мамин. У Мамина была сильная лапа в обкоме – и он хорохорился.
– Я с себя вины не снимаю! – басил Кулькис. – Но вы! Прошляпили! Троцкистское подполье! Спите тут как сурки!
– Какой к черту теракт! – орал Мамин. – Какие троцкисты! У нас! Средь буряков и самогона! Троцкистов сюда никаким первачом не заманишь! Сопьются!
– Вы мне эти штучки бросьте! – гремел Кулькис и в запальчивости рвал фикус на части. – Вы ответите!
…Настроение у всех было паршивое. Понимали: за ЧП в канун юбилея Октября Москва спросит сурово. К вечеру следствие разобралось как было. Арестовали интендантов из соседней инженерной части, продавших Егорову взрывчатку. Взяли под стражу Егорова. Он рассказал о кабанах, карпах и карасях, спасшихся сегодня от злодейских умыслов Маньшина.
Поискали Дроздова – не нашли. Сгинул человек. Соседи ничего не видели и не слышали. Может, взорвался…
VI
…На другой день к Кулькису напролом прорвалась Страхманюк. Кричала, что она главный свидетель.
– Ну? – спросил Кулькис.
У него было никакое от бессонницы и тревоги лицо. И у Парамонова было никакое лицо.
– Я видела бомбистов, – сказала свидетельница.
– Что ты мелешь! – испугался Парамонов. – Она сумасшедшая, товарищ Кулькис!
– Ну? – спросил Кулькис.
– Это были двое мужчин. Клянусь! – сказала Страхманюк и отдала Кулькису пионерский салют.
– Вот бумага – пишите!
Через полчаса Кулькис читал показания свидетельницы: «Выполняя задание товарища Парамонова, в ночь с 3 на 4 ноября я следила за домом начальника райпотребсоюза Козлопенко, по нему давно тюрьма плачет. Ночью, часов в 12, во двор Козлопенки въехала полуторка с чем-то в кузове. Через забор ничего не было видно, я влезла на ящик из-под водки и все разглядела.
