– Придут, натопчут. Нет чтоб убрамши закрыть школу, не пускать никого. Нехай стоит себе чистая до утра, а то и всю неделю.
– Остроумная мысль, – сказал я одобрительно.
– А ты озорник. Небось пришел исправлять двойку? – спросила она деловито.
– Я ваш новый учитель, – ответил я несколько высокомерно, видать, по ее мнению, человек с моей комплекцией годится только в ученики.
– Неужто там не нашли кого поматерей? Прислали такого молоденького! – осудила она гороно. – Тебя же здесь изотрут. Они как сатаны!
– Кто они? – насторожился я.
– Кто-кто. Ученики, вот кто! – рассердилась женщина на мою тупость и перешла в другой класс.
Первыми появились две женщины с хозяйственными сумками. Они спорили о каких-то шторах. Одна утверждала, мол, их следует купить, такой случай, по ее мнению, не представится, может, никогда. Вторая возражала – ее беспокоил лимит.
Я вошел следом за ними в учительскую и деликатно влез в спор и представил им свою скромную личность. Первая женщина была директором школы. Она едва не кинулась мне на шею, так кстати, оказывается, я пришел. Их историк заболел туберкулезом, в полном расстройстве чувств бросил своих учеников и поспешно укатил в Сальские степи – пить жир сусликов. Все классы, начиная с шестого и кончая девятыми, осиротели. Лишь в десятых историю вела сама директор. Словом, наследство осталось мне запутанное – где-то что-то начато и где-то что-то не закончено.
– Заодно поведете классное руководство. Ваш класс – девятый «А». Этот сумасшедший, замечательный девятый «А»! – вдруг произнесла она сентиментально и тут же вновь буднично добавила: – Так мы его именуем меж собой. Он наша слабость. Но если официально, обычный класс, не лучше и не хуже остальных. В общем, явится завуч, введет вас в курс дела, и вы, надеюсь, сразу засучите рукава. А пока познакомьтесь с расписанием уроков. Посмотрите: где у вас первый, ну и прочие. Мы же, извините, займемся нашими финансами.
И снова в моей жизни выплыл девятый «А»! Другой, но тоже девятый и непременно «А»! Это что? Насмешка судьбы? Или пуще того – злой рок?
Я последовал совету директора и занялся расписанием, висевшим на доске объявлений. Мой дебют пал на шестой класс, единственный в школе. И еще из расписания следовало: сегодня я буду занят почти по полной программе, на пяти уроках из шести. Почему-то вспомнилась строка из цирковой афиши: «Весь вечер на манеже…» И все же пока мне не верилось, будто происходящее касается меня, прогремит звонок, и я, такой славный и не заслуживающий этой доли, отправлюсь на урок, затем на второй… и так потечет моя бедная жизнь. Казалось, вот-вот кто-то откроет дверь и скажет: «Северов, произошло дурацкое недоразумение, представьте, ха-ха, к школе вы не имеете ни малейшего отношения. Вы свободны!»
Однако на меня словно бы махнули рукой: ну его, пусть мается, нам-то какое дело, – и я обескураженно забрался в угол между шкафами, набитыми мензурками, колбами, тетрадками и прочими наглядными пособиями, и здесь, как бы в самом безопасном месте, дожидался завуча.
В учительской было тесно. В мой левый бок упирались указки и треугольники. С другой стороны наступали газетные подшивки. Сзади нависал плакат с изречением Ломоносова о русском языке, обладающем свойствами французского, немецкого и даже «гишпанского». С противоположной стены прямо в лицо лезла черная доска с крупной, выведенной через все поле, завидной каллиграфической записью: «Тт. кл. руководители! Во вторник, к 18 ч., сдать отчеты о посещаемости в своих классах». Видно, дневная школа не очень-то жалует помещениями свою вечернюю сестрицу, понимая по-своему поговорку: «В тесноте, не в обиде».
К половине шестого в учительскую потянулись педагоги. По мере того как они приходили, мне становилось немного не по себе. Все мои новые коллеги, словно их кто-то специально подобрал, были дамами. Они копались в тетрадях, наглядных пособиях и тараторили о последних модах и рыночных ценах.
Словом, я, единственный мужчина, был среди них аки заповедный зубр. И они поглядывали на меня с любопытством и даже с некоторым смятением. Присутствие особи мужского пола, несомненно, нарушило вольный женский быт учительской. Так, одна из дам стала прихорашиваться перед зеркалом, но, наверное, наткнувшись взглядом на мое отражение, смутилась и свернула столь приятное действо, не докрасив рот. Вторая, молоденькая блондинка, влетев в учительскую и еще не ведая о моем существовании, с ходу принялась хвастать своей покупкой – кружевной комбинацией – и было потянула вверх подол серой шерстяной юбки, обнажая великолепное бедро в капроне телесного цвета. Однако на нее тотчас зашикали, указывая глазами в мою сторону:
– Светик, у нас мужчина!
Светик-семицветик торопливо одернула подол и бросила в мою сторону испуганный взгляд, не забыв залиться алой краской.
– Нет! Я ничего не видел! У меня… у меня, вы будете смеяться, зрение минус десять! А очки, представьте, я не ношу! У меня от них аллергия! – солгал я в панике, тоже отчаянно покраснев. Во всяком случае, моим щекам стало жарко.
