Меня точно приподняли, основательно взболтали и поставили на пол – со дна мутной взвесью поднялись мои давние, было улегшиеся опасения, – эти трое ждали подходящего момента, и вот он наступил. А ради чего еще им маяться, терпеть никак не меньше часа? Именно столько или более того мы отсидели в директорском кабинете. С каждым из них, поодиночке, авось, я и управлюсь, но одолеть всю троицу скопом мне будет не по рукам. И сейчас из меня полетят пух и перья, словно из подушки, терзаемой в разгар погрома. Теперь я, лишенный учительской неприкосновенности, был перед ними беззащитен – обычный рядовой человек, что хочешь, то с ним и делай, если вас трое против одного.
– Что так долго? Мы тут офонарели, – грубо осведомился Федоров, и так ангелочек сбросил свою лживую маску.
– А зачем? Фонареть-то? – спросил я осторожно. – Вы же не фонарные столбы. Правда? Уроки закончились, и давно, покурить можно и на улице, хотя в вашем возрасте это запрещено. И окуркам место не на полу, а в урне для мусора или в унитазе. Ишь насорили, не туалет, а городская свалка! – добавил я, не удержавшись.
– Да ладно, уймись! – отмахнулся Федоров, тыкая, будто мы с ним пасли гусей, крестили детей и вместе мешками лопали соль, притом крупную и серую, прямо с чумацких повозок. – Теперь нечего гоношиться, твоей практике пришел ханец! Лучше скажи: какой тебе накинули балл?
– Поставили «отлично», – сказал я, скрывая эмоции. Кто знает, как они к этому отнесутся, а вдруг у них моя высокая отметка вызовет злобу.
– Ни фига себе! – воскликнул Саленко.
– Наша взяла! – удовлетворенно произнес Ибрагимов и, подкрепляя свое чувство, врезал кулаком по своей же ладони.
– А я не сомневался: ты свой пятерик огребешь, – спокойно сказал Федоров и, видя мое недоумение, пояснил: – Когда она, твоя началка-мочалка, на тебя тяфкнула, помнишь: «Нестор Петрович, между прочим, идет урок!» – передразнил он бедную Ольгу Захаровну. – Да помнишь. Я понял сразу: ты наш, тебя надо спасать. И предупредил всех: кто будет гадить этому студенту, того я разотру по всему классу, остатки выкину в форточку!
– Он меня за тот твой первый урок отделал по высшей норме, чуть не свернул башку, – восторженно пояснил Саленко, точно его наградили орденом. – Говорит: ты чего?
Ибрагимов сдержанно улыбнулся – я понял: досталось и ему.
– Ты долго держался, нас не трогал, молоток! Потом, ясно, на тебя надавили, – выдал мне Федоров комплимент, сомнительный для любого учителя. – Ну валяй, студент, кончай свой институт. Ни пуха, тебе, ни пера!
– Идите к черту! – послал я их от всей души.
Они вышли, добившись своего и уже забыв обо мне, а я остался на руинах своей славы. Секрет моего педагогического триумфа оказался обескураживающе прост и обиден почти до слез. Нет уж, решил я, стоя на своих развалинах, отныне к школе не подойду и на километр. Назад в науку! Только туда!
Через месяц я шел из института в городскую библиотеку и по дороге встретил директора школы. Она пожаловалась:
– Вы ушли, и они снова взялись за свое. Что вы можете посоветовать? Вы их знаете лучше нас.
Я потер висок, помогая своим извилинам, и пробормотал, не совсем уверенный в мудрости своего совета:
– Постарайтесь вызвать у них нечто похожее на сочувствие. Они, в общем-то, ребята не злые.
– Сочувствие? Каким образом? Я для них главный враг, – удивилась эта дама.
– Вы тоже бываете как бы в их положении, от вас все время требуют то или другое. И если что-то не так, вас, конечно, не выставят из класса, не влепят двойку, но, извините, выговор вмажут, а то и выгонят с работы, – пошутил я кисло.
– Считайте: я вас не поняла, – обиделась директриса и, не попрощавшись, пошагала дальше.
– Какое совпадение! Я тоже иногда не понимаю себя, – промямлил я вслед рассердившейся женщине.
Из гороно извилистая тропа повела меня по книжным магазинам. Я весь день запасался впрок – учебниками, программами и тетрадями. Сегодня же вечером мне предстоит, выражаясь языком военных стратегов, прямо с марша ввязаться в бой, то есть вести уроки в каких-то, и неизвестно каких именно, классах.
Потом я пообедал, а заодно и поужинал в чебуречной – кто знает, когда покормишься в следующий раз? – и поволок себя в школу.
Мне пришлось пересаживаться с трамвая на троллейбус, затем с троллейбуса на трамвай, потом плутать по рабочему поселку. Но вот и школа – серое типовое здание в три этажа. С утра в этом доме учатся дети, вечером – рабочая молодежь. Что ждет здесь незадачливого Нестора Северова?
И зря торопился – учительская была на замке. Я прислонился к стене возле дверей, смиренно отдаваясь в руки судьбы – все равно она и дальше будет гнуть свое, так стоит ли брыкаться или просить о милости.
Из открытых дверей ближайшего класса тянуло сквозняком. Там проветривали и убирали, со скрежетом двигали парты. Вскоре из класса вышла пожилая женщина в черном халате, в одной руке ведро – надеюсь, не пустое, – в другой щетка на длинной палке. Она обила о пол щетку и, заметив меня, пожаловалась:
