Практика в школе похожа на стипль-чез, бег со многими препятствиями. Последним из них и самым сложным было родительское собрание – высокий барьер, а за ним коварный ров с водой, с виду холодной и грязной. Я брал его, это препятствие, за день до финиша. Передо мной, за партами своих детей, расселись дяди и тети, к ним и моим постоянным зрителям – практикантам и куратору – прибавилась директор школы – пришла полюбопытствовать на работу хваленого вундеркинда. Я поведал мамам и папам о школьных деяниях их чад, уделив время каждому ученику. Когда настала очередь Федорова, я поинтересовался: здесь ли его мамаша? «Это я», – придушенно отозвалась маленькая, просто, если не бедно, одетая женщина. Федоров был похож на свою мать, только золото ее волос изрядно потускнело, в синих глазах застыл страх: она ждала расправы. «Спасибо вам за такого сына», – произнес я совершенно чистосердечно. «Я их растю одна. Ну что поделаешь, если он такой?» – пожаловалась Федорова, стараясь оправдаться. «Ваш сын хорошо учится. Активен на уроках, и я доволен его дисциплиной», – продолжал я, сдержав улыбку. А она гнула свое: «Он совсем не слушает. Весь в покойного отца». Директриса многозначительно покашляла, на что-то намекая. Но мне было некогда разгадывать шарады. «Словом, я вам искренне благодарен!» – закончил я, тоже стоя на своем. «Вы мне?» – наконец-то сообразила Федорова под хохот родителей и практикантов. «Вам, вам!» – подтвердил я, смеясь.
Дяди и тети покинули класс, кажется, довольные практикантом, во всяком случае я им скучать не дал, а мы остались с Машковой, и она здесь же, на поле боя, провела разбор моих командных действий. Но прежде, перед тем как нас покинуть, директор школы, попросив у Машковой слово, напустилась на меня с упреком: «Нестор Петрович, вы меня удивили, неприятно удивили! Я о вас чего только не наслушалась: вы и новый Ушинский, и новый Песталоцци. А вы нам подрываете всю нашу воспитательную работу! Мы с Федоровым боремся, а вы дезориентируете и самого ученика, и его мать! Теперь он вообразит, будто непогрешим, и теперь попробуй ему доказать обратное!» Высказавшись, она услышала мой твердый ответ: «Прошлое Федорова осталось в прошлом. Речь шла о его настоящем. А сегодня Федоров таков. Он стремится к совершенству! Игнорировать это – сбивать его с верного пути! И я не Ушинский и Песталоцци, я – Северов», – добавил я застенчиво. За меня заступились практиканты, и только Машкова оставалась верной себе – обойдя по большой дуге проблему Федорова, она въедливо указала на мои огрехи: и характеристики ребят у меня не блистали глубиной, и я не проявил должной требовательности к их родителям, был мягкотел – моллюск без раковины да и только. Но это сравнение за нее я придумал сам.
А на следующий день он наступил, долгожданный момент, – за стеной девятого «А», по коридорам школы бронзовыми ручьями разлился звонок, известивший о конце моего последнего урока, а вместе с ним и завершении самой практики. Но странно – меня в сердце укололо сожаление: я уже никогда не войду в этот класс – именно в этот! – не войду с журналом и указкой, не скажу, встав за учительский стол: «Здравствуйте, друзья!.. Дежурный, кто у нас отсутствует сегодня?» И больше никого из них не вызову к доске: «На этот вопрос ответит Ибрагимов! Саленко, что ваша любознательность так пристально высматривает за окном? Все самое интересное здесь, в нашем классе!» Теперь за меня делать это будут иные люди.
Остаток учебного дня я отсидел в гостях у своих однокурсников, на их уроках. Потом мы, как и в начале практики, снова обосновались в директорском кабинете, и Машкова, произведя анализ и синтез – а может, порядок был обратным, сейчас не помню, – вынесла каждому вердикт – его итоговую отметку. Меня она приберегла на десерт. Норманнское ее лицо побледнело, извещая о сильном внутреннем напряжении, темные глаза зажглись решимостью, и она выразилась так, сурово и непреклонно: «Возможно, кто-то сочтет меня беспринципной и чересчур либеральной, однако я вынуждена, повторяю, вынуждена оценить практику студента Северова отметкой „отлично“. – И, помолчав, добавила: – Надеюсь, на этот раз ее никто не назовет завышенной».
Финита! Если проще: все! Ступай, Нестор, куда пожелает твоя душа. Завтра снова ползти в институт, но сегодня ты свободен. Можешь профланировать мимо Лининого дома, ну как бы между прочим, запретить тебе никто не посмеет – вольному воля! Но прежде чем покинуть школу, я, пардон мадам, зашел в мужской туалет. А там меня ждали – вся команда в полном составе. И более ни единого человечка – мы четверо, с глазу на глаз. И видать, они, изнывая от нетерпения, выкурили полную пачку – пол у их ног был густо усеян трупами сигарет.
