Я на мгновение замешкался, нет, я не боялся испачкаться. Наоборот, меня испугало, а вдруг Федоскин побрезгует моей мягкой и белой ручонкой. Я воровато, исподтишка засунул свою тонкую кисть в обхватистую лапищу Федоскина и замер. Иван ее потряс, будто прикидывал, а чего я стою на самом деле, и, взвесив, отпустил. «Ну и как ваша проверка? Я выдержал? Вы довольны?» – такой мне хотелось задать вопрос, с иронией конечно. Но он опередил, небрежно поинтересовался:
– Опять журналист? Откуда? «Советская Кубань» иль «Комсомолец Кубани»? Могли бы из другой. Да хоть из самой Москвы. Мне, в общем-то, все равно. Я для разнообразия.
Я отрекомендовался, демонстрируя чувство собственного достоинства. А в ответ вместо восторга (пришел родной учитель!) физиономия Федоскина выразила откровенное разочарование.
– Знаю. Сейчас начнете: почему да почему. Ну-ну, я слушаю.
– И начну, – признался я, прижатый к стенке, и вяло принялся его корить и так и этак: – Ай-яй-яй, нехорошо пропускать уроки. Товарищ Федоскин должен исправиться, усвоить в конце-то концов: ученье – свет, а неученье – понимаете сами. Не верите, спросите у любого ребенка, он вам подтвердит. И мне, взрослому, неудобно повторять такие ветхие, простите, уже зачуханные от частого употребления истины. А товарищ Федоскин тоже вполне взрослый человек, уж ему бы следовало знать…
Перед Федоскиным с бешеной скоростью неистовствовал станок. Крутились какие-то колесики. Вилась замысловатыми тусклыми кольцами стружка. По блестящему стальному стержню ползла густая, маслянистая жидкость. Измазанный этой жидкостью и усыпанный темной сверкающей россыпью металлической пыли, сильный, великолепный Федоскин не отрывал взгляда от станка и орудовал руками, игнорируя мои педагогические речи: мол, говори, говори, пока не надоест. Я кружился возле него жалкой мошкой. Я уже словесно изнемог и призывно поглядывал на вожака. А тот, переоценив мои возможности, занялся своей общественной работой – метался по цеху, в одном углу ругал кого-то, в другом – призывал к трудовому подвигу.
Наконец Федоскин сжалился и милостиво одарил меня, видно на его взгляд, убийственным аргументом:
– А чего ходить-то на каждый урок? Подумайте сами. Вот будет время, загляну, сниму по пяти на каждый предмет, и нормалек. И нечего поднимать ветер.
Мы будто исполнили парный кульбит и поменялись ролями. Теперь я выше его на целую голову, а может, и две, ибо понимаю еще недоступное Ивану. Я учитель, пришедший учить бестолкового ученика.
– Отметка – это еще не сами знания. Она – всего лишь их слабенький отблеск. И не всегда верный. Знания – это, Федоскин, система знаний, – вывалил я на его голову ворох незамысловатых афоризмов. – Ну получите вы аттестат, ну и что? Да, вы с ним можете сунуться в институт. Но без знаний, извините за выражение, получите под зад, с треском провалитесь на первом же вступительном экзамене!
– Чего вы заладили: знания, знания. На кой ляд мне ваш институт? Главное – башка, если она, конечно, варит. Зайдите в наш БРИЗ, там вам доложат: вот что натворил рационализатор Федоскин. И все, между прочим, сам, без высшей и низшей математики. Понятно?
Я рассвирепел, завелся! Нет, не ради торжества педагогики, а для пользы самого этого остолопа я докажу: ему не обойтись даже без низших, как он выразился сам, наук. Видно, он – парень неплохой, только слишком возомнил о себе. Но как его убедить? Все-таки он и впрямь сочиняет свои «рац», а их, несомненно, внедряют в производство, иначе о чем бы шел разговор. Этот бесспорный факт был моей ахиллесовой пяткой.
А довольный Федоскин – уел педагога, – насвистывая песенку о том, как «Хороши весной в саду цветочки», снова принялся за работу. Спокойный, непробиваемый и, что особенно возмущало, ужасно собой довольный.
Я лихорадочно перелистывал в памяти основополагающие постулаты из институтских лекций, взывал к Песталоцци и Амосу Коменскому: великие, помогите! Но увы… Гениям педагогики повезло – они не имели дела с токарями и фрезеровщиками компрессорного завода.
Помощь пришла с неожиданной стороны.
– Эй, кореш!
Мое ранее не больно-то острое чутье сейчас, ничуть не колеблясь, подсказало: кореш – это я! Неужели у меня здесь успели завестись приятели, а я и не заметил? Я обернулся и тут же выяснил: чутье не обмануло – мне подавал знаки работяга, стоявший за соседним станком. Он поманил пальцем, повел головой: мол, следуй за мной. Я оставил Федоскина в покое – но на время, на время – и отважно присоединился к незнакомому приятелю. Мы зашли в крохотную, сбитую из фанеры конторку. Фанера, как ни странно, смягчала шумы. Даже было слышно, как стучат ходики на стене. Мы сели за шаткий стол. На столе чьи-то очки в роговой оправе и ворох накладных. Я взглянул на рабочего. Тому едва за тридцать, но лицо усталое, глаза красноваты, словно он не спал не одну ночь. Приятель сдвинул на затылок замасленную кепку и улыбнулся, добро так улыбнулся – и посвежел.
