Зря я не предупредил завуча. Однако та не подвела, все поняла с первого слова.
– Экий ты, Ваня, прыткий! Ишь разогнался! По-твоему, взял где-то формулу и пошло? Не зная сути? А что такое магнетизм? Его природа? Законы поля? Нет, Федоскин, так не бывает. Формула – не обувь, сунул ноги в туфли, и можно в дорогу. Сначала следует постичь, что из чего вытекает. Думаешь, люди придумали школы и различные институты для смеха? Ну, дорогуша, пошевели мозгами, они у тебя есть.
Меня так и подмывало показать Федоскину язык, но я удержался от соблазна.
– Ладно. – Федоскин извлек из кармана мятую кепку, потряс ею над головой, точно поднял знамя. – Ладно. Как-нибудь обойдемся без ваших школ и академий. Уж как-нибудь сообразим своей башкой.
Он снова пронесся мимо меня, на этот раз даже не удостоив взглядом.
В первые дни я возвращался домой смертельно усталым. С утра бегал по предприятиям и стройкам – гонялся за нерадивыми учениками, дезертировавшими из школы, – вечером, на уроках, тратил остатки сил на поединки с ловцами двоек. Однажды, в одну из таких ночей, меня дождалась, пожертвовала сном торжественная баба Маня и выложила передо мной известие, будто одарила праздничным тортом: мол, ко мне вновь наведывалась «твоя Линка», – я не сразу усек его важнейший смысл. В этом доме еще за час до моего плачевного появления находилась Лина – весь вечер просидела в моей комнате и потом ушла. Куда? Наверно, восвояси.
– Вот как, – только и пробормотал я, на большее не хватило энергии.
– Неужто поругались? – заволновалась хозяйка.
Глаза ее загорелись в предвкушении истории, густо обмазанной клубникой. Но я уже добрался до кровати. У меня было одно желание – свалиться и заснуть. Что я и сделал. Бабка стянула с меня туфли. Сквозь сон я слышал ее слова:
– Милые ругаются – стало быть, к свадьбе.
Но к нам это не подходит. Впрочем, все это, вероятно, было уже во сне.
Вскоре позвонил Иванов.
– Все лопнуло! – панически заорал инженер из телефонной трубки. – Кто-то дал слабину, сболтнул Ивану! Узнать бы кто! То ли мужики из механического не выдержали, они, видите ли, пожалели парня, то ли предатель в нашем бюро. Словом, учитель, теперь его в школу не затащишь и тягачом! Ставь на Федоскине крест!
«Одна отрада: жив сам Иванов. И кости целы, говорит по телефону, хотя, как известно, язык без костей», – подумал я с кислой улыбкой.
Однако на второй день, проходя мимо своего девятого «А» – урок у меня был в другом классе, – я услышал гневный голос Федоскина:
– Хороши ученички! Ученички-сачки! Стоило старосте отлучиться, мало ли дел у человека, так и к черту дежурство! Да? И в классе полный бардак! Приходит историк, прямо в цех, жалуется: класс распустился, нету сил. Сам бледный, трясется, вот-вот пустит слезу. Просит: Ваня, помоги! Хотел бухнуться на колени, да я не дал, пол у нас, сами знаете, грязный. Чего лыбитесь? У меня навалом работы, горит план, а я из-за вас должен отвлекаться, его утешать. Успокойтесь, говорю, Нестор Петрович, я приду и наведу порядок. И наведу! Редькина, чего зря стоишь? Помой доску, открой окно! Скудин, подними бумажку! Она у твоих ног. Мало что не твоя, зато твой класс! И вообще, ты завтра дежурный!
Энергичные действия блудного старосты возвестили и меня, и всю школу: он вернулся в класс, прочно и надолго! Мне бы радоваться – это моя первая победа. Но неспроста дошлые люди сочинили поговорку: «Хвост вытащил – нос увяз». Или наоборот. Она придумана специально для меня. Видно, Несторы Северовы – массовое явление. Едва я вернул в школу Федоскина и еще двух заблудших овнов, сразу, без передышки, началась головоломная история с Геннадием Ляпишевым.
Его не было неделю, вторую… И я вспомнил о своем почти клятвенном обещании – мол, разобьюсь в лепешку, а переведу в первую смену. Обещал, да забыл в этой круговерти.
Ляпишев трудился, надо полагать, не жалея себя, на заводе измерительных приборов, и я на следующий день отправился туда, а именно в отдел кадров. Табличка на его дверях была написана очень небрежно, и я, проходя мимо, поначалу промахнулся, пролетел мимо, прочитав: «Отделка дров». Псевдолесорубы оказались типичными бюрократами, а те, выслушав мою слезную просьбу, равнодушно меня отпасовали к начальнику цеха – он, только он командует расстановкой сил на этом участке заводского фронта, кого и куда поставить и когда, в ту или иную смену, – ему и решать судьбу моего ученика.
Однако начальник цеха, суровый лысый мужчина, ограничился короткой фразой, буркнул:
– Нельзя! Несправедливо для других. – И, придушив нашу беседу в ее зачатке, зашагал по своему цеху, я для него более не существовал, провалился сквозь пол или растаял в воздухе.
Ну уж нет, Геннадию было обещано, на кон поставлен и мой без того еще невзрачный авторитет. Я погнался за начальником цеха.
– Эй! Не забывайте, речь идет о судьбе человека.
Он остановился, будто налетел на мои слова, и, повернув ко мне возмущенное лицо, погрозил пальцем:
– Но-но, вы мне не пришивайте!
Я обогнул его по дуге и загородил собой дорогу.
– И все же почему «нельзя»? Что вам мешает помочь Ляпишеву? Ваши аргументы!
