Перебросив тяжелый портфель во двор, я полез через ограду. В глубине двора злорадно тявкнул пес. Недаром я прозвал его Сукиным Сыном. Бабка считает пса урожденным Маркизом. Однако откликается он только на мою кличку. Знает: я прав! Его действительно родила собака женского пола.
– Тут Линка прилетала, – сообщила бабка, щелкая крючками по ту сторону дверей. – Натрещала на всю хату. Голова болит до сих пор.
Зря бабка напомнила о Лине. Теперь сердце будет ныть до утра. Я прошел к себе в комнату.
– «Чево он, – говорит, – не приходит, не звонит? Может, заболел?» – В мою комнату медленно вошла бабка. – «Чево, – отвечаю, – ему болеть-то».
Я молча снял пиджак, рубашку, майку. Взял полотенце.
– «Чево, – отвечаю, – ему болеть, – настойчиво повторила бабка, вызывая на разговор. – Хоть он, – отвечаю, – вон какой жидкий, чистый воробушек». Мужчина должен быть как слон.
Последнее, про воробья и слона, она сочинила уже сейчас, глядя на мои ключицы. Но своего добилась: я заговорил, вернее, заговорило мое самолюбие:
– Сейчас, баба Маня, тощие в моде. Народ стал лучше питаться, так нынче тощие – дефицит. – Я пробежал пальцами по своим ребрам. – Кстати, недавно меня приглашали в оркестр народных инструментов имени Осипова. «Изумительные у тебя, говорят, ребра, музыкальные, высший класс». Еле отбрыкался. Времени нет.
– А разве на ребрах играют? – Бабка насторожилась.
– Иногда, баба Маня. Как правило, импровизируют. Может, мне их запатентовать? Что вы думаете по этому поводу?
– Да ну тебя! Не знаешь, когда ты всерьез, когда смеешься, – пожаловалась хозяйка.
– А если серьезно. Ну и что Лина? Вы ответили, а что было дальше? – спросил я, не выдержав.
– А ничего. Спросила: «Значит, он здоров?» Я говорю: «И в полном уме». Она фыркнула: «Ах так!» И ускакала.
Садистка! Ей мало случившегося – приползи я к ее стопам и покайся, вот тогда она радостью нальется по самый край. Всклянь! Будто я еще и виноватый. Но этого она не дождется, никогда!
«А как же поцелуй? Тот, первый?» – спросил кто-то в моей голове, слабовольный, готовый уступить. Но я его сурово осадил: «Это был поцелуй Иуды. Хотя и очень сладкий».
Я вышел в сенцы, к висевшему на стене жестяному умывальнику. А здесь меня вновь взяли в оборот мои невезения, они уже успели перевести дух и принялись строить новые козни. Взявшись драить зубы, я по их милости тотчас забрызгал пастой брюки, белые крапинки на черном смотрелись особенно четко, штаны в горошек. А дальше пошло-поехало: начал чистить брюки – столкнул с табуретки расположенный под умывальником таз и залил водой сенцы. Одно следовало за другим: потянул половую тряпку – сбил пустое ведро. Оно врезалось, точно в кегли, в строй пустых бутылок из-под молока, составленных под старой полкой. Сенцы задрожали от грохота и звона. Во дворе залился перепуганный Сукин Сын. Беспокойной все-таки стала жизнь у пса с тех пор, как я поселился в его дворе.
В дверях молча возникла баба Маня, закутанная в пестрое лоскутное одеяло. Теперь бы ей еще пропеть арию древней колдуньи из какой-нибудь старой оперы-сказки: «Кто нарушил мой покой? Чу, запахло русским духом…» Словом, что-то в подобном стиле. Но она будто онемела. Я нервно потребовал:
– Пойте! Ну, ну, смелей!
– Зачем это?
– Для полного эффекта. – Я самокритично указал на учиненное мной безобразие.
Однако разноса не последовало – хозяйка растерялась. Она с утра до вечера опасается подвохов от моей персоны. Особенно после того, как я у нее спросил: кем приходится Иван Богослов композитору Никите Богословскому? Не родственник ли? Бабка перелистала всю Библию, опросила полбазара и, не найдя ответа, осведомилась у попа. Батюшка впал в гнев и наложил на бабу Маню епитимью. С тех пор она всегда начеку.
– Тогда, пожалуйста, сгиньте, коль не желаете петь. Я уберу сам.
А невезениям этого было мало, они трудились, не жалея фантазии и с азартом. Прежде всего я, вытирая пол, вновь измазался с головы до ног. А намылив руки, для чего-то отнес мокрое мыло в комнату и опустил его в ящик письменного стола. Потом, сполоснув руки, полез за мылом в стол.
Хозяйка уже спала. Она изредка охала за стеной. Видно, ей снились жулики и многоженцы, бросившие малолетних детей. Бабку хлебом не корми, дай только послушать криминальные истории. Днем она их коллекционировала, а по ночам они терзали ее во сне.
– Ратуйте! – невнятно вскрикнула старая.
Видно, она попала в изрядный переплет. Придется выручать. Я вытер руки, вошел в ее комнату и потряс за плечо.
– А-а? – встрепенулась бабка.
– Сколько их было?
– Трое.
Она умиротворенно причмокнула и повернулась на другой бок. А я еще долго из-за пустяков слонялся по комнате, прежде чем залез в постель. Но и тогда долго не мог уснуть – кувыркался под одеялом.
