Мои первые впечатления о незнакомой заводской жизни начались прямо с проходной, там меня долго выдерживала огромная (везет мне на крупных женщин!) вахтерша в черной вохровской шинели, будто настаивала молодое вино. Ее могучий бюст преграждал вход на заводской двор надежнее железобетонного дота. Она стояла ко мне в профиль, я пригнулся и попытался проскочить под ее бюстом, но богатырша выставила бедро, толстое и твердое, точно полено. «Без пропуска не пущу… А это меня не касается», – бубнила сторожиха заводского добра в ответ на мои объяснения. Она, видать, не любила нас, педагогов, с детских времен и сейчас с наслаждением брала запоздалый реванш за все свои двойки. И возможно, спасала Федоскина от нашего брата. Вахтерша была страшно разочарована, когда я, обнаружив на одной из стен внутренний телефон, обзвонил ползавода, и на мой отчаянный зов прибежал молодой деятель из завкома. Профсоюзник имел вид чрезвычайно занятого человека. Мне он стремительно протянул чумазую – но от чернил – ладонь, а недовольной вахтерше мой пропуск. Все это парень умудрился проделать как бы в один прием – синхронно: одно правой, второе левой рукой. За такую завидную прыть и почти цирковую ловкость его, видать, и выбрали, а может и назначили, на общественную работу.
Забегая вперед, скажу: покидая завод, я шепнул огорошенной церберше: «И все же я вас люблю!»
А пока мы вышли на заводской двор, и я коротко изложил причины визита. Профсоюзник огорченно покачал головой:
– Я только позавчера толковал с начальником цеха, ведь спрашивал как родного: ну что, мол, Федоскин, ходит в школу? Так тот даже завелся: дескать, какое имеете право сомневаться. Эгоистичный мужик, узко мыслит. Ему выгодно, когда Федоскин пропускает школу – можно попросить остаться и после смены. Ваня не откажет. Федоскин у него ровно сказочный джинн: попроси – исполнит. Особенно в конце квартала, если план летит к чертям. Золотой парень! Гляньте-ка!
Он обратил мое внимание на стенгазету, пришпиленную у входа в цех, и, видно, на тот случай, если я недостаточно быстро соображаю, подстраховался – ткнул указательным пальцем в фотографию улыбающегося парня. У того скулы разъехались на весь лист. К фотографии неизвестный художник (мне неизвестный) подрисовал короткое мужское туловище в рубахе, подпоясанной витым шнуром, с гитарой в руках.
– Вот и он сам во всем блеске! – пояснил заводской активист. – Красив, а? Красавец, красавец!
Под рисунком помещен текст, его, надо полагать, исполнял солист, наяривая на гитаре: «Эх, рац, еще рац, еще много-много рац!»
– Ошибка! Правильно: «Эх, раз, еще раз». Старинный романс. Сейчас исправим. – Я полез в портфель за авторучкой.
– А вот этого делать не следует! – заволновался активист, загораживая собой стенгазету. – «Рац» – значит рационализаторское предложение, – сказал он, глядя на меня с жалостью, так, по-моему, смотрят на слабоумных. – Федоскин – рационализатор. Наш самородок!
Я следом за ним шагнул в цех, и мои уши заложило от оглушительного грохота и лязга.
Мой провожатый что-то проговорил, но я разобрал только маловразумительное: «а-а… о-о… ннн…»
– Что вы сказали? – заорал я, тщась перекрыть грохот и уступая в этом неравном соревновании.
Он повторил. Я только развел руками: мол, моя твоя не понимай.
Профсоюзный вожак сплюнул на пол в металлическую пыль, вытер рот рукавом и после столь основательной подготовки наклонился к моему уху:
– Федоскин, говорю, в том конце.
Он повернулся и махнул рукой: «Следуй за мной». Я, опасаясь испачкаться, пробирался через скрежещущий лабиринт. В одном металлическом закоулке я споткнулся о ржавую станину и еле удержал равновесие. Ухо постепенно привыкало к шуму.
– Никола, глянь: балерина Уланова!
Это, конечно, в мой адрес и по поводу того, как я задираю ноги и извиваюсь телом, боясь задеть за разные вращающиеся диски и оси. Для чего они вращаются и как их называют, я не имел ни малейшего представления. И вообще меня окружал незнакомый мир. Я не знал, как держаться на новой планете.
Я понимал: смотрюсь среди этой работающей техники довольно нелепо: зеленая велюровая шляпа, узкие брючки. И уж совсем здесь не к месту мой ослепительно-желтый портфель. Рабочие рассматривали пришельца с откровенным любопытством. На мгновение я представил себя как бы со стороны и даже повеселел – и впрямь картина получалась очень смешной.
Провожатый подвел меня к инопланетянину с ничем не примечательным лицом. Разве чего-то стоили озорные зеленоватые глаза. Но и веселые искры в его зрачках, возможно, были вызваны моим комичным видом.
– Любите и жалуйте, наш Ваня Федоскин.
– Привет! – Токарь (а может, фрезеровщик – я в этом ни бум-бум) протянул мне темную широкую ладонь, предлагая обменяться рукопожатием.
