– Нет! – запротестовал я. – Даже в самом отъявленном негодяе еще теплятся остатки светлого. Может, где-то на дне души, в потемках. Хорошо бы это светлое в Петрыкине зацепить и вытащить наружу. Зацепить и вытащить! Вы меня понимаете?
– Пока не понимаю, – признался мой соратник.
– Если его подтолкнуть, – я тронул локтем воображаемого Петрыкина, – на какой-нибудь подвиг, хоть какой, но подвиг, ему бы потом собой пожертвовать, уступить первую смену было проще простого. Ну что такое смена по сравнению со спасением чьей-то жизни! Пустяк, не заслуживающий серьезного разговора. После подвига он бы пришел и сказал сам: «Подумаешь, ну и поработаю во вторую смену. Эка невидаль, напугали». Только как изловчиться, подтолкнуть? И на что?
– Вы о чем? О каком еще подвиге? – напрягся начальник.
– Если бы он, скажем, спас ребенка из горящего дома. Или вынес немощную старушонку, – предположил я наугад.
– Вы хотите поджечь дом? – нахмурился начальник цеха.
– Ну что вы?! Это всего лишь мечта.
И все же я не давал Петрыкину покоя, старался взять измором. Бывало, поджидал у заводской проходной или возле его дома и спрашивал:
– Ну и что будем делать с Ляпишевым? Товарищ Петрыкин?
– Сколько раз тебе говорить? Я – эгоист! Отъявленный жмот! – твердил свое Петрыкин.
И однажды он попался! Помнится, это был солнечный воскресный день. Петрыкин и его жена вышли из своего подъезда, одетые по-выходному, и направились к трамвайной остановке. Сменщик Ляпишева был в коричневом костюме, при пестром галстуке и фетровой серой шляпе, а новые черные туфли сменщика скрипели на весь квартал. Высокая худая гражданка Петрыкина – на две головы выше мужа – крепко держалась за его локоть, будто боялась упасть. Это был торжественный выход супружеской четы. Петрыкины сели в трамвай. Я, не скрываясь, последовал за ними и, обосновавшись на задней площадке, раскачиваясь вместе с вагоном, оттуда слал сменщику вопросительные взгляды: ну как, мол, решились? А он отворачивался к окну – делал вид, будто не замечает, и вообще нет никакого Нестора Петровича Северова и проблем с Геннадием Ляпишевым. Мы приехали на Старую Кубань, так горожане окрестили старицу казачьей реки. Супруги степенно прогуливались вдоль водной кромки, я плелся за ними по пятам, точно уличный пес, слабо надеющийся на подачку. Осень в этом году выпала сухой и теплой, но пляж давно опустел – купальный сезон был завершен до следующего лета. Мы были одни, если не считать пикника у трех пьянчуг, рассевшихся на песке за расстеленной газетой, с бутылкой водки и немудреной закуской.
Так мы добрели до причала, он тоже был сиротливо пуст – лодки и катера, видать, свезли на склад, – и тут вдруг на меня что-то нашло. Ничего не соображая, я взбежал на лодочный причал, промчался по шатким доскам и бросился в воду. И уже в полете спохватился, вспомнил: батюшки, да я же не умею плавать!
– Петрыкин! Я тону! По-по-могите! – завопил я, отчаянно барахтаясь в холодной воде, я мельтешил ногами, пытаясь найти опору, но вода проваливалась подо мной, кто-то настойчивый тянул меня в стылую и, наверно, черную бездну.
Супруги обернулись, и Петрыкин, словно готовясь к подвоху, сердито спросил:
– Какого хрена ты туда полез?
– Не зна-аю са-ам! Буль, буль! Петрыкин! Я не умею пла-а-вать! – закричал я, захлебываясь противной на вкус водой. Она отдавала катерным бензином и лодочной смолой. Наверно, куда приятней тонуть в малиновом сиропе.
– Так я тебе и поверил, – ответил сменщик с таким же полноводным сарказмом.
– Буль, буль, Петрыкин! И мне хо-о-олодно! – сообщил я, окунувшись и снова вынырнув на поверхность.
– А ты не врешь? Только правду! Ведь ты такой, – все еще не поддавался Петрыкин, однако начал снимать пиджак.
– Не лезь! Ты квелый. На тебя дунет – и насморк… Тут есть и другие мужчины, – вмешалась в события его жена, хватая мужа за руку, и напустилась на пьющих: – Мужики! Вам не совестно! Тонет человек!
«Если их семейная сцена затянется еще на секунду, я погиб», – подумал я тоскливо.
И все-таки, прежде чем снова уйти под воду с головой, я увидел Петрыкина, бегущего по причалу. Он был без пиджака, а в правой руке зачем-то бережно нес свои начищенные туфли.
– Остановись! У тебя хронический бронхит! – взывала его жена.
Очнулся я на берегу, дрожа от озноба. Уж не знаю, откуда они взялись, но вокруг меня собралось много людей. А надо мной склонился Петрыкин.
– Он и впрямь не умеет плавать, не врал, – возбужденно говорил он зевакам, меня же заботливо спросил: – Как ты, браток? Оклемался?
– А теперь спасите Ляпишева, его очередь, – прошептал я в его ухо.
– Нашел кого вспомнить, – отмахнулся сменщик и снова обратился к зевакам: – Я и сам плаваю топором. Но даже не подумал. Надо же, как бывает!
– Граждане! Петрыкин – прирожденный герой! Для него подвиги – обычное дело, подобно Гераклу. Словом, рутина! А завтра, вот увидите, он совершит новый, уступит своему младшему товарищу первую смену, тот хочет учиться, – сказал я зевакам, дрожа и лязгая зубами.
– Я этого не говорил, – запротестовал Петрыкин и предупредил тех же зевак: – Не слушайте! У него стресс!
