В Федяшином представлении я веду очень странный образ жизни. Попеременно обращаюсь в разных зверей и птиц: то в жирафа, то в воробья, то еще в кого. А совсем недавно, в качестве птичьего управдома, ездил в Африку – инспектировал зимние квартиры. И лишь в промежутках между путешествиями я – человек.
Такое впечатление у него сложилось из-за моих рассказов. И он старался им верить – из каждого путешествия я ему привожу подарки, вроде радужной ракушки (надпись «Привет из Крыма» я уничтожаю) или поклона от крохотной птички колибри.
Однажды я, запыхавшись, вернулся из Австралии и передал ему поздравления с днем рождения от старой матушки Кенгуру. Юные кенгурята тогда ему передали коробку конфет. Федяша ходил, сияя от счастья. Порой нам все портила Федяшина мать. Она неожиданно подходила к нам откуда-то со стороны, сухая, жилистая, и мы неожиданно слышали ее безжалостный голос:
– Один малый, другой дурный, тю!
Мы вздрагивали, у Федяши влажнели глаза. Так ему не хотелось возвращаться из африканской саванны в нашу явь. Но попробуй после такой более чем прозаической реплики вернуть в свое воображение напуганного страуса. Я несколько раз просил Федяшину мать не соваться в наши дела, но натыкался на железобетонный ответ:
– Изделай себе дите и морочь ему голову.
Правда, когда с нами была Лина… Она-то умела управляться с Федяшиной матерью: отводила в противоположный конец двора и там наедине проводила с этой дремучей женщиной душеспасительную работу. Что она говорила, не знаю, но та на несколько дней оставляла нас в покое. А потом снова принималась за свое.
Мы утомились от неудобной позы – сидения на корточках, а суете в муравьином царстве нет конца. Я размышляю вслух:
– И вот так они трудятся изо дня в день. Как ты думаешь? Есть в их возне великий смысл? Они ее понимают? Или это тупая работа, как порой бывает и у людей?
– Им ничего не надо. У них есть все, и мороженое, и шоколад, много-много, – убежденно отвечает мальчик, истолковав мой вопрос на свой лад.
– Федяша, посмотри на это облако.
Мы усаживаемся на землю, трем затекшие ноги, затем, задрав головы, смотрим на удивительное облако. Большой белоснежный пушистый ком легко катится по небу, принимая через каждое мгновение самые причудливые формы. Вот он, по нашему мнению, ангорский кот. Ангорец перекатился через самого себя, превращаясь в голову бородатого человека.
– Черномор, только добрый, – предполагает Федяша.
– Да, он похож, – охотно соглашаюсь я, – и он уже седой. Жизнь его потрепала, и весьма изрядно, многому научила. Теперь Черномор частенько отдыхает на скамеечке у ворот, как старики с нашей улицы. А недавно отставной колдун был в гостях у Людмилы и Руслана.
Меня потянуло назад – в свое детство, там мама и папа, мороженое и шоколад. Разумеется, я и сейчас могу купить и то, и это, но в детстве у них другой вкус. Иной вкус даже у хлеба. Бывало, пошлют тебя за хлебом в магазин, ты несешь домой батон или каравай и, не удержавшись, отщипываешь кусочки от горбушки, и тебе кажется: нет ничего вкуснее на свете.
Федяшина голова устала от фантазий. Он поднимается и бредет к молодому худощавому псу. Это кровный братец нашего Сукина Сына и такой же скандалист. Стараясь подчеркнуть родственную связь двух собак, я наделил его кличкой Пся Крев.
Нас ласково греет последнее осеннее солнце. Я жмурюсь и смотрю по сторонам. Осень становится все ощутимей. Вчера, когда я распахнул в комнате окно, в него впорхнула стайка опавших листьев. Они улеглись на полу, словно у себя в лесу, ярко-желтые пятна. Было как-то ново ходить по такому полу.
Я перевожу взгляд на Федяшу и снова думаю о нем. Вот бегает беззаботный мальчик. О нем беспокоятся взрослые люди. Ради него порой по ночам мать шьет ему что-то из одежки, и без того уставшая на работе. Его балует вся улица. Всякий, кто проходит мимо его двора, считает своим долгом вытянуть шею из-за забора и о чем-нибудь спросить Федяшу.
О, словно по заказу, над забором, точно в кукольном театре, поднимается продолговатая голова отставника Маркина, похожая на огромную редиску. Такое сходство ему придает длинная и жидкая бороденка, ну прямо-таки редискин хвост. И лицо у него багроватого цвета. Бывший подполковник мал ростом, он даже привстал на цыпочки – тянется подбородком вверх. Ему тяжело, у него повышенное давление, вот откуда у Маркина и редискин окрас. А мучает он себя ради двух слов:
– Федяша! Ау!
Федяша хохочет, открыв щербатый рот.
И будто в том же театре, голова Маркина, бросив реплику, исчезает под сценой, а я продолжаю рассуждать. Пройдет лет двадцать, и Федяша сам начнет заботиться о людях. Он отплатит им столь же щедро в ответ на их доброту. Но может сложиться и по-иному. Жизнь трудна, на ее пути немало испытаний, и сохранить веру в людей не так-то легко, озлобиться ой как просто. Они, что и говорить, далеко не ангелы. И что, если Федяша озлобится и впрямь… Нет, об этом не хочется думать.
– Федяша, кем ты будешь, когда станешь взрослым?
– Сторожем в зоопарке, – не задумываясь ответил малыш. – Буду кормить жирафов. С вертолета.
