Я сошел на своей троллейбусной остановке. И сразу мне за ворот упала холодная капля. Начинался дождь. Я выгнулся дугой и замер. Капля поползла по спине не спеша, тщательно исследуя ее рельеф. Наконец она исчезла где-то в моих штанах. С дождем ночной город будто повеселел, будто кончилась томившая его весь день неизвестность и наступила разрядка: так вот оно что – это всего-навсего дождь! Передо мной сверкала моя улица, радушно предлагая пройтись по ее мокрым плитам. Совсем кстати в угловом доме загремел марш из оперы «Любовь к трем апельсинам», и я браво зашагал по тротуару.
Дождь не унимался, долбил улицы и крыши с методичностью дятла, но парочки доблестно стояли на своих местах. Я, как обычно, милостиво приговаривал:
– Вольно, вольно!
Парочки ко мне привыкли, некоторые даже здоровались как со старым приятелем.
Из-под раскидистого орехового дерева весело гаркнули:
– На линии, слу-у-шай! Идет начальник караула!
Я зычно спросил:
– Все ли на местах?
– Все! – дружно ответила улица.
Мне хотелось вот так же дежурить под деревом с девушкой, такой как… Лина.
Она приходила вновь и вновь и в последний раз оставила записку: зачем-то упорно настаивала на встрече. Неужели эта обманщица не поняла до сих пор: я – человек чертовски гордый! Впрочем, я в том никогда и никому не признавался, а ей и подавно – был скромен. Пора кончать с игрой в прятки, иначе получается: ко мне ходят, оставляют записки, а я бегаю от Лины, словно последняя кокетка. Надо будет выкроить время и зайти к Лесику.
Поведать ему по секрету – значит оповестить весь город. И чем строже тайна, тем скорей он ее разнесет по институтским закоулкам и прежде всего вдует в уши именно тем, кому не следует знать в первую очередь. Вот к нему и идут те, кто желает распустить слух. Пошел к Лесику и я.
Лесик третий год учится на четвертом курсе филфака и живет в общаге. По своему обычаю – его он пышно именовал традицией, – он сачковал от первой пары занятий – в эти часы отсыпался или приводил в порядок свои доспехи, потрепанные в амурных битвах, и потому я нанес ему визит в начале дня.
И застал его за штопкой носка. В этой невероятно пестрой паре носков он щеголяет уже второй год. Они – его гордость, импортные носки из Парижа. Лесик отсалютовал иголкой и показал на свой галстук: «Как? Идет?»
– «Ты по-собачьи дьявольски красив», – с чувством продекламировал я классические строки. – Может, ты не знаешь, но я человек очень гордый. Более того, и спесив. Невероятно! Я и сам обнаружил только на днях и был удивлен. Но учти: Лине об этом ни слова.
– Ты хочешь сказать, я похож на пса? – надулся Лесик, не заметив брошенного мной жирного куска.
– С этим дружеским текстом Есенин обратился к Джиму, так звали собаку Качалова. Был такой известный артист, – пояснил я, учитывая невежество Лесика. – А я пришел тебе сказать: я, оказывается, человек чудовищно гордый и спесивый. Представляешь? Я-то, еще недавно слывший скромнягой! Теперь стоит меня задеть, самую малость, я сразу в раж: фу-ты ну-ты. Я-то? Каково? Самую малость, и я фу-ты ну-ты. Но Лине ни гугу. Усек?
– Джим? Ну это еще ничего. Звучит хиппово, хотя и собака, – повеселел Лесик.
Вдруг он вскочил со стула и проворно проковылял в одном носке к стене, приложился ухом.
– Новенькие. Говорят, перевелись из Львова. Две чувички.
Я слышу, как за стеной переговариваются, возможно обсуждая нас, и хихикают, наверное, учитывая слышимость, прыскают в ладонь. Спрашиваю, гну свое:
– Симпатичные? Впрочем, лично мне, гордецу, не до них. Да будь они хоть с «Мосфильма»! Меня интересую только я! Даже не ожидал сам. Такой теперь я гордец! Неописуемо гордый! Но Лине ни-ни. Не проговорись!
Лесик сел на стул и смущенно вздохнул:
– Признаться, я их еще не видел, не дошли глаза. – Он повысил голос: – Я принял ванну, мой друг!
Лесик кропотливо сооружает себе репутацию светского человека. Между тем он не любит мыться. Это я знаю – два года, здесь же, в общаге, мы прожили в одной комнате. Он – неисправимый пижон: обедает в самой дешевой столовой, ковырять в зубах идет к дверям лучшего в городе ресторана.
– Я на днях заключил договор с издательством, – громко сказал Лесик, не сводя со стены охотничьего взгляда. В прошлом году он выдавал себя за киноартиста. – Слушай, Нестор, ты сойдешь за чемпиона Олимпийских игр Владимира Куца.
Всего четыре месяца тому назад меня забавляло фанфаронство Лесика, и я порой охотно принимал участие в его проделках, подыгрывал Лесику. Теперь он был мне неприятен. Но сегодня придется терпеть: он – моя Коровянская, такой же сплетник, только в масштабах города.
– На Куца я не согласен. Подумаешь, олимпийский чемпион! Я для этого слишком горд! Я – Нестор Северов! Меня во сне кадрила сама английская королева. Говорит: ради тебя брошу мужа, принца-консорта. Но я – гордый и не приму ничьей подачки, даже от нее, Второй Елизаветы! Но Лина знать не должна. – Я вдалбливал ему это с упорством строительной бабы, вбивающей сваи.
