И сердце опять начинает легонько пощипывать память. Когда мы с Линой танцевали вальс, она слегка откидывалась назад, на мою руку, и напевала себе под нос. Но вот заводили танго, и она, затихнув, приникала ко мне. Ее волосы, с еле уловимым запахом хвои, щекотали мой нос.
Теперь я сидел в углу зала на жестких матах, словно на отшибе, завидовал танцующим и отчаянно проклинал себя за то, что когда-то не использовал сполна дивные, подаренные мне минуты.
Перенесшись в замечательное прошлое, я не заметил, как ко мне подошел Ляпишев.
– Нестор Петрович, я давно хотел признаться, да не хватало духа. Значит, так. Ганжа врезал мне по делу. Я нехорошо сказал о Светлане Афанасьевне. Не то что нехорошо. Я ее уважаю. Я сказал, как говорят мужики, когда проходит отличная баба. Ну, вы знаете сами.
– Не знаю. А что говорят? – спросил я с любопытством.
– Тогда вам лучше не знать. Нестор Петрович, вы меня простили?
– Прощения вы должны просить у Ганжи.
– Он меня амнистировал, – оживился Ляпишев, – врезал прямо в глаз. Вы видели сами. Будто наградил почетной грамотой!
– Геннадий, вот ты где?! – сбоку к нам приблизился Петрыкин.
Он тоже был на спектакле, я ему лично отнес приглашение и сунул в почтовый ящик. Билет был в единственном экземпляре, остальные зрители обошлись афишей, выставленной в вестибюле. Я сам нарисовал на листке ватмана, раскрасил цветными карандашами – персонально для Петрыкина.
– Васильич, тебе чего? Ты уже высказал все! – расстроился Ляпишев.
– Не все. Я вот о чем подумал. Стишок ты прочел, но этого мало. Я же не ради этого стишка тебе отдал первую смену. Будем, Гена, из тебя делать полновесного человека. Пойдем обсудим. – Он взял Ляпишева под руку и потянул за собой.
– Нестор Петрович! – беспомощно вскрикнул мой ученик.
Но я только развел руками. Затем, словно в очереди, ко мне подступили Коровянская и Тимохин.
– Вот, нашлась! Но я к вам по неотложному вопросу. Нестор Петрович, подтвердите: это же я на нее стукнул, ну, что она тунеядка! – потребовал Петр. – Она не верит, говорит: я не способен.
– Как же я могу подтвердить, если это была анонимка? – спросил я с улыбкой.
– И я тебя назначил Татьяной! Сказал: или ты, или никто! – похвастался Тимохин. – Нестор Петрович подтвердит и это. Правда, Нестор Петрович?
– Эх ты! А я думала, будто нравлюсь тебе. – Коровянская обдала Тимохина презрительным взглядом.
И попыталась уйти, но он удержал ее за руку.
– Нравишься, и еще как! – загорячился Тимохин. – Хочешь, сходим в буфет? За мой счет! – После этого он сделал над собой страшное усилие, будто с помощью мысли перевернул себя с ног на голову, и в отчаяньи воззвал ко всему залу: – Я всех приглашаю в буфет!
У тех, кто слышал, его жалобный призыв вызвал смех.
– Я серьезно, – обиделся Тимохин. – И вас, Нестор Петрович!
– Спасибо, я сыт по горло, – пошутил я со скрытой горечью.
У Тимохина была Коровянская, у Ляпишева Люська, из-за которой он пропускал уроки, сейчас он с ней уже отплясывает посреди зала, показывая высший пилотаж, обретенный на городской танцплощадке, и у Ганжи водилась девушка, пусть и тайная, но тем не менее ему предоставилась замечательная возможность вступиться за ее честь. А я был одинок и сейчас никому не нужен, посторонний на чужом празднике.
Впрочем, не только я куковал в одиночестве – возле окна печально торчал еще один перст-отщепенец, да не кто-нибудь, а тот, кого я только что зачислил в везунчики, Григорий Ганжа, самый веселый человек в школе. Я опознал его, наверно, только с третьей попытки: до того он не был похож на себя, всем известного разбитного малого, никогда не унывающего Ганжу. У этой его неожиданной ипостаси был понурый вид.
Грусть и этот ученик до сих пор были несовместимы. Поэтому я – его учитель подошел и для верности спросил: он ли это?
– Я это, я! Понимаешь, Нестор, Светка не верит, что я ее люблю. Думает, будто я, как всегда, придуриваюсь. Ну, я такой: мне учиться скучно. Но счастье не в четверках и пятерках, верно? Это же смешно! «Тебе снова поставили двойку, нет, ты меня не любишь».
Однако ему было не до смеха, и он говорил со мной, как парень с парнем, словно мы были с одного двора.
– И где же твоя краля? – поинтересовался я в его духе.
– А, фыркнула и куда-то испарилась, – пожаловался Ганжа, точно потерял последнюю надежду.
– Стой здесь! Отсюда ни шагу! Представь: ты противотанковый надолб и тебя врыли в землю, – я взглянул себе под ноги, – конечно, не буквально в землю, а каким-то образом в паркет. Но ты жди. Я ее приведу за узду! – Сказано, разумеется, самонадеянно, и наша филологиня не кобылица, но учитель я или какой-нибудь хухры-мухры?!
Я оглядел зал, но Светлана Афанасьевна точно аннигилировала.
Нашел я беглянку в учительской, она сидела на стуле, в дальнем углу комнаты. Случается, говорят, будто любящие мужчина и женщина – две половинки, я подтверждаю: это так! Светлана Афанасьевна в сей момент собой являла зеркальное отражение Ганжи: тот же понурый вид и тонкие руки, беспомощно упавшие вдоль безвольно поникшего тела.
