Я бросился перед ней на колени, как царь Соломон перед любимой женой, дочерью фараона, может, и перед царицей Савской, кто знает, о чем они говорили, оставшись с глазу на глаз, и с жаром произнес:
– О, ты прекрасна, возлюбленная моя! Дай мне услышать голос твой, он как… как – (именно как, я забыл, но тут же вспомнил), – нет, никаких «как», просто голос твой сладок! Когда ты говоришь, мои уши распускаются подобно розам. Любимая, подай свой голосок! – Кажется, последнее я сочинил от себя и совершенно некстати: именно сегодня она потеряла голос.
– Нестор Петрович, вы сошли с ума! – просипела, испуганная та, кого я назвал своей возлюбленной, и привстала со стула.
– Светлана Афанасьевна, неужели вы не видите очевидного? – спросил я с досадой. – Перед вами ваш несчастный, отвергнутый вами Ганжа! – И, не давая ей опомниться, продолжил этот страстный монолог: – А глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы твои как стадо коз, сходивших с горы Галаадской! Как лента алая губы твои, и уста твои как половинки гранатового яблока. Шея твоя подобна столпу Давида!
Светлана Афанасьевна рухнула на стул, не сводя с меня широко распахнутых от изумления глаз, а может, ее привело в такое состояние какое-то иное чувство.
А я ковал железо, неистово роясь в своей памяти:
– Два сосца твоих как дойни молодой серны, пасущейся между лилиями! Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника! Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино! Лина, кто эта блистающая, как на заре, прекрасная луна? Это ты! – вскрикнул я, увлекшись.
– Нестор Петрович, не отвлекайтесь! – вдруг, будто проснувшись, одернула меня Светлана Афанасьевна.
– Прошу прощения, а стан твой похож на стройную пальму! И груди твои как виноградные кисти, – добавил я.
– Что же я, дурочка, тут с вами рассиживаю?! – возмутилась моя слушательница. – Нестор Петрович, не задерживайте меня! Гриша, где ты? – С этим воплем она выбежала вон.
И вон какая произошла штука: к ней вернулся ее прежний высокий звонкий голос.
– Голубица моя, в ущелье скалы под кровом утеса, – пробормотал я, оставаясь на коленях, надо же было чем-то закончить свой номер.
Я вернулся в зал, а там будто ничего не изменилось, – те же танцы, те же веселые возбужденные лица. Ганжа и Светлана Афанасьевна уже были вместе. Они прошли мимо меня в ритме танго, и я услышал короткий обмен репликами:
– Ганжа, теперь вы должны, нет, прямо-таки обязаны выучить стихи. Их писала не я. Автором считается царь Соломон. И называются они «Песнь песней». Выучите и будете читать мне каждый день!
– На ночь? – дурачась, живо поинтересовался Ганжа.
– Гриша, я серьезно. Этим песням тысячи лет, а у меня такое чувство, будто они посвящены мне, живущей теперь, какой я тебе кажусь сейчас. Они наши с тобой стихи! Ты пока еще не знаешь!
– Светк, я их вызубрю и тебя замучаю, затерзаю, буду читать на каждом шагу. – И вот что интересно: при сем он был серьезен. Таким серьезным его, наверное, только дома видела мать, и то не каждый день.
– Я готова умереть, слушая, что творил Соломон. Если на этот раз такое сможешь ты…
– Ты меня знаешь: я скажу все, что хочешь. И покруче твоего Соломона! И сделаю так, что ты останешься жива. А вообще-то, я не так дремуч, как тебе кажется. Эти песни слышал однажды в парке, на летней эстраде их читал московский артист. Он что-то говорил про твои губы, шею, твои бу… извини, твой бюст, стан и, не обижайся, бедра. Какие они в частности и целом. Сравнивал их со всяким. По-моему, у тебя все гораздо офигенней.
И это было сказано всерьез. Однако одновременно с этими словами его ладонь легкомысленно скользнула с ее лопаток на тонкую талию, в опасную близость к выразительным бедрам. Это в нашем-то пуританском обществе, при нравах коего нам с Линой приходилось бегать на вокзал. И Светлану Афанасьевну можно было понять, она запаниковала:
– Гриш, опомнись! Вокруг педагоги и ученики. Они тоже взрослые.
– Ну и пусть смотрят, – цинично сказал Ганжа. – В городе каждая собака знает, что мы с тобой любим друг друга. О кошках я уже не говорю. От этих ничего не скроешь.
Они поплыли к центру зала, в столпотворение танцующих, а мной занялась Нелли, подошла, неуклюже изобразила книксен и торжественно произнесла:
– Нестор Петрович, сейчас белый танец. Я выбрала вас.
– Благодарю, Нелли, за честь.
– Вы не шутите? Вы и вправду рады?
– Конечно, Нелли. Я польщен.
И мы вышли в круг. Я давно собирался поговорить с Ледневой, прояснить ее роль в истории с пирожками, да на это не было времени, и теперь представился удобный случай. Только бы найти подходящий повод для очень деликатного разговора.
Я был погружен в эти поиски и не сразу заметил: наш с Нелли ансамбль оказался в центре всеобщего оживленного внимания. Моя дама возвышалась надо мной на две головы, точно водонапорная башня возле рядовой постройки. А я у подножья этой башни машинально привставал на носки. Наверно, наш танец смахивал на эстрадный номер. Эта комедийная ситуация заставила меня отбросить дипломатию и немедля приступить к воспитанию своей заблудшей ученицы.
