Наши Пушкины сменяли друг друга, первых из них, узнав, встречали веселым комментарием, но вскоре зал затих, смотрел во все глаза и внимал во все уши. Спектакль не спеша катил к первому свиданию Онегина с Татьяной, я бдительно следил за текстом и не сразу уловил тревожный шепот: «Нестор Петрович, вас зовет Светлана Афанасьевна!» Я передал книжку свободному Лазаренко и спустился по ступенькам в коридор.
В наши распахнутые ворота въехала новая беда – сбежала Коровянская! Ляпишев видел, как Вика шмыгнула в класс, превращенный в женскую гримуборную, и вскоре выскочила в своей современной одежке – кофте и твидовой юбке, – убежала, размазывая по лицу остатки грима. Видел, да не сообразил, не догнал – не вернул в коллектив.
– А Тимохин знает об этом? – спросил я, считая это главным.
– Вряд ли. Он ушел в сортир покурить, – сказал Ляпишев, он уже отбыл на сцене и сейчас как бы исполнял обязанности Коровянской: знал все о всех.
– Теперь не имеет значения, знает – не знает, – простонала несчастная Светлана Афанасьевна. – Все пропало! Какой «Онегин» без Татьяны?!
– Давайте сыграю я, – вызвался Ганжа и хоть бы моргнул, взгляд его был безоблачно чист. – А что? Вон японцы, они в своем театре кабуки себе позволяют: баб, извиняюсь, женщин играют мужики. Японские, конечно. Сам видел, наш сухогруз стоял в Ниигате. И мы, как в песне, сошли на берег.
– Гри… то есть Ганжа. Вы меня своими инициативами когда-нибудь убьете. – Говоря это, она отвлеклась на мое лицо, забормотала: – Действительно, если удлинить брови, обозначить рот, смягчить подбородок. Само собой, парик. У вас округлый абрис. С Викой вы почти одного роста.
Мы, ничего не понимая, следили за ее пассами вокруг моей головы. А она наконец вынесла приговор:
– Нестор Петрович, Ганжа прав: Татьяной будете вы!
– Но я не учил наизусть, – засопротивлялся я отчаянно. – И притом, как женщина я недостаточно привлекательна.
– Мы вас подмалюем! – Светлана Афанасьевна вдруг проявила несвойственную ей твердость. – С письмом Татьяны оставим вариант Коровянской: прочтете по бумаге. Для второй встречи что-нибудь придумаем. В крайнем случае нагло прочтете по книге. Вам не привыкать. – Видать, она вспомнила случай в милиции.
– Но коли так, проще это поручить любой нашей девушке. Не надо изощряться ни вам, ни мне, – ухватился я даже не за соломинку, а толстое надежное бревно.
– Все! – отрезала постановщица. – Я вижу Татьяну именно такой и другой не желаю! И вам, Нестор Петрович, я верю больше, чем себе! Вы не подкачаете! А вам, Ганжа, я поручаю Тимохина. Он не должен знать о замене, иначе он сорвет спектакль. Как вы это сделаете, меня не касается, не должен – и точка! Известите нас, когда он выйдет на сцену. Мы будем ждать в гримуборной. Нестор Петрович, марш переодеваться! У вас цейтнот! – Она отдавала команды подобно полководцу в разгар боя.
Меня завели в женскую гримерку, оставили одного, я напялил на себя платье, брошенное Коровянской, потом явилась Светлана Афанасьевна и занялась моим лицом – загрунтовала его белилами и принялась на нем рисовать, мазать и красить, будто холст, натянутый на подрамник. Оказывается, в институтском драмкружке, куда она ходила, кружковцев учили этому делу. В разгар ее работы в класс заглянул Ляпишев и сообщил: Тимохин прошел на сцену. Моя визажистка заторопилась, и через минуту я, щедро намазанный белилами, нарумяненный, насурмленный, стал похож на старую графиню из «Пиковой дамы».
– Конечно, все сделано второпях. Но вы, признаться, вполне. Я бы даже с удовольствием завела такую подругу, – изрекла Светлана Афанасьевна, любуясь своей работой. – Если вы не понравитесь Тимохину, значит у него туго со вкусом. Ну, ступайте! Ни пуха вам, ни пера, Нестор Петрович!
– Извольте, драгоценная Светлана Афанасьевна, отправиться к субъекту с копытами и рогами! – ответил я, будучи истинным кавалером.
Татьяна задерживалась, и, как мне рассказали потом, Онегин-Тимохин поначалу играл терпеливое ожидание, прохаживался по сцене, поглядывая на часы, потом занервничал и, заподозрив неладное, устремился к выходу, но тут ему навстречу из коридора поднялся Ганжа, вытолкал его назад на сцену. Пушкин не учел в своем романе такой оборот, поэтому Григорий говорил от себя и прозой:
– Экий ты, Онегин, нетерпеливый! Тебе подавай сразу! Сейчас она придет. Женщины вечно опаздывают. Неужто запамятовал? А еще бабник из Петербурга! И говорят, известный.
– Зарецкий! А ты выскочил зачем? Дуэль будет потом.
– Да вот узнал о твоей свиданке и решил убедиться, все ли у тебя в норме. Все-таки друг. Или не друг? – испытующе спросил Зарецкий.
– Друг, – растерянно подтвердил Онегин.
– То-то, свидание – ответственное дело. А у тебя перекошен фрак. Что подумает Татьяна? Дай-ка одерну. – И Зарецкий поправил на Онегине фрак. – Да ты никак валялся в курятнике. – И под хихиканье в зале снял с его плеча воображаемую пушинку.
– Ганжа, это ваша отсебятина? Или так положено по замыслу? – подала голос из первого ряда насторожившаяся директриса.
