Но то ли он что-то напутал, то ли народная футбольная примета на этот раз взяла выходной. Через минуту я пропустил между ног слабо катящийся мяч. А затем мячи так и посыпались в мои ворота, это был какой-то кошмарный мячепад. Видать, экстремальная ситуация уже себя исчерпала – Функе отправился домой, – и мои было раскрывшиеся сверхвозможности снова уползли в свое тайное убежище, дабы дремать там до нового катаклизма.
После шестого пропущенного мяча капитан разжаловал меня из вратарей в защитники.
– Произведем рокировку. Ты встанешь в ворота, – сказал он веснушчатому защитнику. – А ты, космонавт, будешь играть на его месте. Твоя боль – вон тот десятый номер. – Он указал на детину в голубой футболке. – Путайся у него под ногами, мешай бить по мячу. Если сумеешь, – закончил он безнадежно.
Я начал путаться под ногами у десятого и, признаться, постепенно увлекся, почувствовал даже нечто похожее на азарт. Жаль, меня не видели ребята с нашего двора.
А вскоре, после того как я ему помешал в очередной раз, десятый сделал мне лестное признание:
– Против тебя, учитель, трудно играть.
– Еще бы, я действую в стиле Нильсона Сантоса. Он играет в сборной Бразилии, – сказал я доверительно.
– Слыхал об этом Сантосе. Я другое имел в виду. Ты то и дело промахиваешься мимо мяча, и это ставит в тупик, – пожаловался десятый.
Этот матч мы профукали со счетом три – шесть. В понедельник после уроков я выловил Карла у дверей класса и поинтересовался, что он получил на уроке немецкого языка.
– Я-то четыре, а чого зробили вы, Нестор Петрович? Три – шесть! И все из-за вас, – с горечью произнес ученик.
– Функе, вы еще ко всему и не умеете считать, – сказал я с укором. – Если к нашим трем мячам прибавить вашу четверку, каков будет итог? Ну-ка пошевелите мозгами! В итоге получится: семь! Вратарь, победили мы, со счетом семь – шесть!
Вот и закончилась первая четверть, перекочевала в музей памяти, заняла место в одной из ее сот. Теперь от нее только и осталось: «А помните, как Ляпишев…» Или другой имярек. Мы вывели оценки ученикам, кому что, справедливо и не совсем, и после коротких каникул началась четверть вторая, а вместе с ней пришли и наши новые педагогические страдания. Запал, приведший рабочий люд в нашу школу, видимо, пригас, и число дезертиров к этому времени стало расти с обескураживающей быстротой. Случалось, на своих уроках я с грустью насчитывал по десять-двенадцать учеников. Класс напоминал лес после беспорядочной и интенсивной вырубки. Мы их ловили по всему городу, убеждали, и словно бы не без успеха, однако через день-два они снова подавались в «нети». «Коровянская, где остальные?» – обращался я к нашему «справочному бюро», минуя старосту, но Вика и та беспомощно разводила руками, не знала и не ведала и она. А это уже смахивало на катастрофу. Правда, мои бывалые коллеги утверждали, будто аналогичная ситуация повторяется из года в год, но мне от этого не было легче. Я ходил по граблям, мой лоб украшали синяки и шишки, не в прямом, разумеется, смысле – это всего лишь метафора.
Сегодня после урока в седьмом «Б» я вышел в коридор и увидел беглянку Елизавету Шарову. Лизы не было две недели, и я, наверно, стер подошвы, бегая по ее душу то на швейную фабрику, откуда она уволилась, то на квартиру, где ученица снимала угол, а теперь съехала, и неизвестно куда. «Ура, все-таки она вернулась», – порадовался я и напрасно – маневры Шаровой говорили об обратном. Она топталась возле директорского кабинета, зачем-то караулила Екатерину Ивановну – спрашивается: зачем? – а заметив меня, пустилась наутек. Но я, обретший за эти месяцы выносливость стайера и скорость спринтера, настиг ее на лестничной площадке.
– Нестор Петрович, я бросила школу. Пришла забрать документы, – сказала она, собравшись с духом, после того как я выложил свои упреки.
– Чего ради? – Я искренне удивился. – Учились вы относительно сносно, по-моему, не особенно напрягаясь. У вас бывали четверки и, помнится, даже три пятерки. Что же стряслось теперь?
– Ничего не стряслось, а так решил Сережа, – произнесла она с тяжким вздохом.
– Кто этот умник? Кажется, вы до сих пор не замужем. Или мои сведения устарели?
– Сережа – мой жених. Он думает, будто ко мне клеится вся школа. Мужчины, конечно. По его мнению, я безумно красива. И мимо меня не пройдет ни один парень. А я, безвольная, могу не устоять.
Я видывал Елизавету сотни раз и сейчас в тысячу первый посмотрел на нее, как бы отстранясь, глазами незнакомого мне Сергея, и все равно не нашел в ее облике ничего особого, более того, нос Шаровой был по-прежнему несколько длинноват и оставался тяжел совсем не девичий подбородок. Но я не Сергей, и если он свою девушку считает великолепной, влюбленного не сбить с его позиций ни танками логики, не совлечь и хитроумными плетениями красноречия, этот слепец устоит в своем прекрасном заблуждении.
– Может, вы ему дали какой-то повод? – спросил я напрямую. – Ревность глупа, верит и в то, чего никогда не было и быть не могло.
– Что вы, Нестор Петрович, что вы! Не было даже намека! – заверила Шарова.
