Я так злилась. Была вне себя от ярости, черт побери. Как с таким можно смириться? Новости мне сообщила доктор Уэлдрейк, и я видела, что ей очень жаль вываливать на меня новые беды. Я слышала крик у себя в голове, но из горла не вырывалось ни звука. Я заставляла себя пройти химиотерапию, которая обернулась по большей части сущей пыткой. Я потеряла волосы, левую грудь и уже почти не чувствовала себя женщиной. А теперь чертова болезнь собирается меня прикончить? А еще стало ясно, что процесс будет небыстрый. О нет, все шло к тому, что это будет медленная, мучительная смерть. Чем я, черт побери, такое заслужила? Может, это воздаяние за то, что столько лет спала с чужим мужем? Может, просто невезенье? Кто, мать вашу, знает?
Меня спросили, хочу ли я продолжить курс химиотерапии, но я ответила, что нет. Она тяжко на мне сказывалась, обернулась обоюдоострым мечом – применение яда, чтобы исцелить. Таков, во всяком случае, план в теории, но на практике он не всегда работает. Было хуже, чем я вообще могла вообразить. Конечно, вначале я была убеждена, что у меня хватит стойкости все вынести, – все так считают.
Я отличаюсь от всех остальных, думала я. Они просто слабы. Я сильная. Я должна пройти через это. У меня много больше, чем у остальных, поставлено на карту. Я смогу.
И затем начинается…
Первые несколько дней я чувствовала себя прекрасно. Ну, все же идет хорошо. И почему люди жалуются? Потом начинаются приступы головокружения и рвоты. Тебя поглощает постоянное ощущение, что у тебя морская болезнь или что у тебя самое страшное на свете похмелье – вот только так круглые сутки. Определенный привкус во рту, избавиться от которого помогает только уйма лимонного шербета. Запах как от пластмассы, который ощущаю одна я. Приступы и запах становятся частью твоего мира, и ты уже не в состоянии вспомнить, какой была жизнь раньше.
Чуть меньше чем через две недели после первого раунда случилось неизбежное выпадение волос, – думаешь, ты к этому готова, но на самом деле нет. Мои красивые, длинные, белокурые волосы, которые столько лет определяли меня как женщину, выпадали клоками. Меня это расстроило больше, чем утрата груди. Грудь можно скрыть или сделать пластику и получить новую. А твои волосы – часть тебя, видимая всем. Внезапно я взаправду начала ощущать, что у меня рак. Брови я буквально стерла движением пальца. Не хочу даже говорить, как странно видеть себя без ресниц. Просто не понимаешь, сколько всего считаешь само собой разумеющимся, когда у тебя это есть. Переживаешь из-за пустяков, которые в общей схеме мироздания не имеют решительно никакого значения. Волнуешься, не будешь ли смотреться толстой на деревенских танцах в следующем месяце или не употребляют ли твои дети слишком много сахара, потому что слишком много кладешь его в пироги и печенье. А потом врач вдруг говорит тебе, что в следующем месяце ты, вероятно, умрешь, и внезапно у тебя больше нет ресниц.
Я что, правда хочу остаток времени блевать и чувствовать себя дерьмово? Ну уж нет!
Все пытались уговорить меня продолжить лечение, все, кроме Джейми. Он единственный меня понял. Остальные считали, что я «сдалась». Я же считаю, что выкрою себе толику хорошей жизни перед смертью… точно так, как моя мама.
Хуже всего было справляться с этим при детях. Они слишком малы, чтобы понять происходящее, но при этом говорят дико несообразные вещи, да еще в самый неподходящий момент, – для меня это как глоток свежего воздуха. Впервые до меня это дошло на детском дне рождения, куда я собралась с силами пойти с дочерями в моем новеньком черном парике. Любые мероприятия отнимали у меня уйму сил, но мне было важно принимать участие в делах дочерей. Однако посреди праздника Эви вдруг решила сообщить абсолютно всем присутствующим, что «те черные волосы у мамы ненастоящие, что это просто для вида, и, может, я соглашусь их снять, чтобы всем показать мою лысую голову». Глядя в море исполненных ужаса и жалости лиц, я не могла сдержать смеха. Надеюсь, став старше, она вспомнит эту сцену и как я тогда хохотала.
Она приехала под конец дня в пятницу. Приближался сентябрь, и ночи становились длиннее. Я была рада похолоданию, мне всегда было некомфортно в жару.
– Стеф, – шепчет от двери в мою спальню Эбони.
С тех пор как я снова переехала в папин дом, она практически каждый день крутилась поблизости, заботилась обо мне, удостоверялась, что у меня есть все, что мне нужно, пока Джейми в Лондоне проходит интернатуру в художественной студии (после многочисленных дискуссий я фактически вынудила его поехать).
– К тебе гостья, у тебя есть силы ее принять?
– Кто там? – спрашиваю я, морщась.
Не могу себе представить, кому захочется видеть меня в таком состоянии и кто был бы настолько груб, чтобы заявиться без звонка.
Она входит, и я тут же начинаю смеяться. Я гляжу на часы, затем на нее, поднимаю брови (если бы у меня были).
– У вас есть час. Сядьте на тот стул и устраивайтесь поудобнее, – говорю я. – Очень рада вас видеть, Джейн!
