Мэтт вздыхает, смотрит на часы. Он перед выездом поднял большой шум, дескать, на улице слишком жарко и у него нет настроения одеваться покрасивей. В конечном итоге он остановился на легких кремовых брюках и лососево-розовой рубашке поло. Я то и дело ловлю себя на мысли, что Джейми никогда ничего подобного бы не надел.
– Ладно, тогда пойду напьюсь, – объявляет он, уходя за очередной кружкой пива.
Эбони снует среди гостей, не слишком радуется празднику, ее больше заботит, хорошо ли проводят время остальные. В конце концов, это ведь вечеринка не для нее, а для всех остальных. У нее озабоченная мина: маниакальная улыбка и дикий взгляд. Нет, выглядит она потрясающе: на ней изумительное сверкающее пастельно-голубое шифоновое платье с широкой юбкой, а волосы собраны в высокую прическу. Эбони кажется очень элегантной – на манер шика шестидесятых годов.
– Расслабься уже, Эбони! Все идет прекрасно. Успокойся и выпей чего-нибудь? – говорю я, обнимая ее за плечи. Я чувствую, как она напряжена.
– По-твоему, им весело? – спрашивает она, быстро обшаривая глазами сад.
– Да! Только посмотри на них! В жизни так не веселились!
Тут к нам подходит папа за компанию с Мэттом и дядей Робом, папиным братом. Вся папина семья приехала. И бабуля Мойра – мамина мама – тоже, а это замечательно. Но мы с ней общаемся только с тех пор, как мама умерла. Пока мы росли, она не принимала участия в нашей жизни, и мы с Эбони понятия не имеем почему. Это одна из тех тем, которых избегают.
Они все смеются над каким-то замечанием Мэтта. Как чудесно они ладят, как хорошо было бы хоть иногда почувствовать себя сопричастной!
– А вот и они! – восклицает папа. – Наши девочки!
Ну да. Это – мы.
– У вас есть что выпить? – спрашивает Роб.
– Да, все путем! – отвечаю я, крепче сжимая высокий бокал, полный шампанского.
– Классная вечеринка, Эбби! – объявляет Мэтт, чмокая ее в щеку, которую она вежливо отодвигает.
– С днем рождения, Эбони! – воркует дядя Роб, чей поцелуй в лоб Эбони принимает с восторгом. В подарок на день рождения она лишь хочет подтверждения со стороны, что устроила классную вечеринку и чтобы о ее празднике люди говорили еще полгода.
И тут происходит нечто ужасное.
Диджей ставит следующую песню в своей программе, и все мы застываем на месте.
Вступление мы слышали миллион раз. Рокот барабанов и мелодичная партия гобоя эхом разносятся по саду, никто ни о чем не подозревает. За прошедшие годы мы много раз слушали эту песню вместе и каждый в отдельности, стараясь найти в ней утешение… стать ближе к ней.
Мамина любимая песня. Та, под которую ее внесли в часовню в деревянном гробу.
Наверное, такого следовало бы ожидать. Если выбираешь для похорон классическую балладу из фильма девяностых годов, следует ожидать, что время от времени будешь слышать ее где-то еще. Мама сама ее выбрала. Ей, по-видимому, говорили, что для похорон такая песня неуместна: песня про головокружительный секс, но она так ее любила, а еще решила, что, если кто-то станет поднимать брови, это будет просто уморительно. Поэтому на ее похоронах звучала именно эта баллада. В одиночестве я еще могу справиться. Но в этой ситуации, в присутствии Эбони и папы, было просто мучительно.
Когда начинаются слова, мы смотрим друг на друга, не зная, что делать. Словно на лужайке перед нами возник огромный чертов слон, спящий на траве. Эбони не отводит взгляд от папы. Он смотрит на нас обоих, а потом на целую вечность вперивает взгляд себе под ноги.
– Заставлю его выключить, – говорит Уилл и направляется к диджею. Я ему благодарна. Происходящее неловко для всех нас.
Как раз когда должен вступить хор, песня сменяется на «Не переставай верить» «Джорни».
– О-о-о, не-е-ет! Я люблю эту песню! – визжит какая-то незнакомая мне женщина. – Как там назывался фильм? Про гоночные машины.
– «Дни грома», – невозмутимо отвечаю я.
– О да! «Покажи мне рай»! Великолепная песня… – воркует она.
– Да, верно, – отвечаю я, глядя, как папа уходит в дом. Один.
– Что изначально привлекло вас в Мэтте? – спрашивает Джейн.
Она сидит в новом высоком сером кресле, от которого мне жутковато. Я не могу отвести от него взгляд. Спинка у него слишком высокая и поднимается много выше ее головы, как что-то из сюрреалистического фильма ужасов. Джейн опирается на правую его часть, локоть свесился за подлокотник. Ее папки и блокноты – на колене. Я так давно к ней хожу, что обо мне собралась целая библиотека записей.
– Он казался таким… – Я обвожу глазами комнату, подыскивая верное слово. – Полным энтузиазма, – останавливаюсь я секунд через двадцать.
– К чему именно?
– Мы были на одной вечеринке в Лондоне. Я не хотела идти, но именно в тот вечер соседка по квартире меня заставила. Он подошел поболтать, и, наверное, мне показалось, я действительно его интересую. В то время мне это было нужно.
– В то время? – допытывается Джейн.
– Ну знаете, когда не уверена в себе, только-только окончила университет и еще не знаешь по-настоящему, кто ты. Когда тебе нравится любой, кто проявляет к тебе интерес.
– Верно… – Она кивает.
