Тут до меня доходит, к чему Хелен клонит. Пожалуйста, не задавай этот вопрос!
– Я спрошу один только раз, Джейми. И я поверю всему, что ты мне скажешь, – нервно продолжает Хелен.
Она, очевидно, уже какое-то время хочет задать этот вопрос. Я вдруг чувствую себя как на скамье подсудимых, сердце у меня начинает колотиться. Я сознаю, как держусь и двигаюсь, и мне вдруг приходит на ум, что женщины прекрасно умеют считывать такие вещи. Она поймет, если я буду стоять каким-то определенным образом?
Миллион мыслей проносится у меня в голове еще до того, как она задает вопрос, которого я страшился годами.
Я не хочу лгать ей, но правда слишком ужасна, чтобы ее признать.
– У тебя есть любовница, Джейми?
Спрашивая, Хелен держится уверенно, смотрит прямо на меня. Ищет в моем лице любых признаков лжи. Я слишком часто моргаю? Я смотрю в пол? Я должен смотреть прямо на нее? Надо ли помолчать, прежде чем ответить? Будет ли от паузы хуже? Я чувствую на себе груз ее взгляда, отчаянного, требующего ответа. Я стою, скрестив на груди руки, смотрю прямо на нее.
– Нет, – отвечаю я без заминки. – У меня нет любовницы.
Это – чистая правда. Но я также чувствую, что это огромная ложь. Ведь у меня был роман, и притом он продолжался годами, с женщиной, в которую я влюбился. Я лгал Хелен годами, лгал всякий раз, когда отправлялся к Стефани. Я говорил, что переночую у приятеля или что еду на какой-то подготовительный курс. Черт, я даже себе лгал о том, каковы мои отношения со Стефани, обманывал себя, что могу с этим жить. Сумею сдерживать. Но факт в том, что такое невозможно. Это была именно любовь, что подразумевает чувства, а предположительно это хуже чисто физической измены.
Даже если я больше не вижусь со Стефани, этот вопрос, будучи заданным, проникает в самую суть измены, того, как за прошлые десять лет я разрушал наш брак. Намного легче лгать, когда тебя не спрашивает об измене напрямую человек, которому ты изменил. Засорять повседневную жизнь мелкой ложью во спасение словно бы не так гадко, как одна большая черная ложь в лицо любимому человеку, пусть даже в конечном итоге сводится к одному и тому же. И меньшего я не заслуживаю. Боль, которую испытает Хелен, узнай она о мере моего предательства… Мне невыносима сама мысль об этом.
Мы смотрим друг на друга в упор, казалось бы, несколько минут, но на самом деле проходят секунды. Не знаю, выгляжу ли я от этого более или менее виновным. В конце концов она отворачивается, смотрит себе под ноги, перебрасывает длинные волосы через левое плечо.
– Я иду спать, – говорит она. – Себ рано встанет.
Хелен выходит из кухни, едва меня не отталкивая. Я слышу, как она поднимается по лестнице в спальню, которая прямо над кухней.
Подойдя к кухонному шкафу, в котором хранится весь наш запас спиртного, я наливаю себе бокал виски. Сбрасывая обувь, я уношу бокал с собой в гостиную, включаю лампы. По комнате все еще разбросаны подаренные Себи на Рождество игрушки. Незаконченные конструкции «Лего», машинки с дистанционным управлением и несколько гаджетов «спят» там, где их бросили перед сном, ждут, когда их включат завтра поутру.
Встав, я бреду в кабинет за блокнотом для рисования и карандашами. Вернувшись в гостиную, падаю на диван и начинаю бесцельно водить карандашом по бумаге, а из iPod через наушники орет на полную громкость «Останови меня, если уже это слышал» Смитз.
Пока карандаш скользит по гладкой белой бумаге, мне вдруг вспоминаются дни, когда я только-только познакомился с моей женой. Какими же тогда мы были иными! Помнится, тогда я впервые в жизни испытал чувство полной свободы. Учеба в школе меня словно бы сковывала, моим призванием было искусство. Я всегда пытался раздвинуть границы школьных норм. Как-то, когда мне было пятнадцать, меня отстранили от занятий, потому что я сбрил часть волос под панковский гребень. Мне никогда не позволяли полностью выразить себя, но все изменилось, когда начался базовый курс в художественной школе. Я почувствовал себя свободным. Внезапно можно носить что тебе заблагорассудится, говорить что в голову взбредет. Ты начинаешь становиться тем, кто ты есть. Ты на одной ноге с преподавателем, который требует, чтобы его назвали не «мистер Тутинг», а «Кевином». Ты еще черновик того, кем собираешься стать, и это потрясающе.
Хелен была такой забавной и эксцентричной. Я любил ее креативность. Мы вместе затерялись в лесах искусства, в красотах визуальных райских кущ. Я обожал ее страсть к искусству, которая не уступала моей собственной. Я не встречал подобных людей прежде. Я любил ее свободный дух и необузданность. Она любила мои упорство и честолюбие. Полагаю, мы оба влюбились в совсем не тех людей, какие мы есть сейчас. Люди меняются.
Раньше Хелен считала, что я сумею «пробиться». Но каждый из нас по-своему понимал, что это значит. Сколько раз она говорила, что я впустую растратил свой талант. Я думал то же самое о ней, но никогда не говорил этого вслух.
