Этот вопрос включал в себя не только недовольство собственным состоянием (здесь, как раз, всё было до скукоты очевидно), но, скорее, именно то, в чём Флор было неловко признаться даже себе. Она вяло фыркнула, прикрыла глаза и осторожно легла на твёрдый матрас. Прямо так – в форменном платье и высоких ботинках, на которых наверняка осталась радиоактивная пыль. В комнату ворвался лёгкий перезвон колокольчиков, словно кто-то провёл по ним рукой, и Флор спрятала лицо в дрожащих ладонях. Господи! Как же она не хотела всего этого. Ни борьбы, ни риска, ни геройства, ни чужих тайн. Ей это ненужно! Она маленький лаборант из Теплиц, которого почему-то выбрали для чьих-то безумных игрищ, хотя её дело – пробирки, корни и листья. И Руфь прекрасно знала об этом, как знал Стивен, а теперь и Хант… Хант, которого, если честно, тоже не должно было быть в этих Лабораториях. Но вот он – увяз в этом по уши вместе с Флор, которая совершенно запуталась.
Это было тревожно. Всё сегодня тревожило и смущало так сильно, что мозг заходился в бесконтрольных эмоциях. Он то вынуждал дёргаться чему-то внутри, когда в стуке расхлябанных лопастей вентиляции ему чудилось чужое биение сердца, то обрывал дыхание, стоило в низком гудении генераторов померещиться знакомому, словно пропущенному через вокодер смешку. В этот момент Флор замирала, чтобы прислушаться к малейшему шороху за стеной или дверью. Но зачем? Ведь Хант ушёл. Конечно же. Что ему делать в этой дыре? Флор не знала. Как не представляла, зачем ему вообще сюда приходить.
Думать об этом было неправильно, но в уставшей голове роились тысячи образов. И Флор хотела бы остановиться, перестать выхватывать из разрозненных воспоминаний самые странные и неловкие, но не могла сдержать улетавшие со скоростью света опасные мысли. Например, что у главного ужаса Города есть чувство юмора. Хромоногое, конечно, весьма ограниченное какими-то личными рамками, но довольно забавное. А ещё он способен принимать решения с удивительной скоростью. И весьма категоричен (что, кстати, неудивительно). И, самое главное, отчего уши Флор вспыхнули подобно Щиту, а сама она зажмурилась от неловкости, Артур Хант действительно был человеком. Больше в этом сомнений у неё не осталось. Он выглядел, дышал и ощущался, как человек. Она знала, что у него крепкая хватка и сильные руки. А под обычным пальто – тонкий доспех. Он был способен устоять на ногах даже под ветром Бури, но при этом от него пахло обычной кофейной эссенцией, карамельным выхлопом глисса и чем-то ещё… чуть горьковатым или, может, по-металлически кислым. Как осевшая на языке таблетка берлинской лазури, которой Флор пичкали в медблоке после ожога. Лечебная, но такая противная! Фу… Но Хант, похоже, был просто лечебным.
Флор застонала, посильнее прижала ладони к лицу, словно хотела там спрятаться от стыда, но лишь скрипнула зубами от злости. На себя, конечно. Хант теперь наверняка считал её чокнутой. Медленно выдохнув, она открыла глаза и сквозь нервно переплетённые пальцы посмотрела на грубый необработанный потолок, откуда на неё то и дело сыпалась чёрная бетонная пыль.
Разумеется, она наврала Ханту, и ей было страшно. Постоянно. Каждый день. Каждую ночь. И самодельные колокольчики лишь помогали окончательно не свихнуться в минуты, когда приходилось сидеть на полу в собственном доме с нацепленной на лицо маской и ждать, гадая, хватит запаса в кислородных баллончиках, или она всё-таки задохнётся, если Буря продлится чуть дольше. Кого Флор хотела обмануть своей чушью? Уж точно не Ханта. Он наверняка ей не поверил. Да и в целом, ему всё равно, как и любому, чей ген симпатии давно стал рудиментом или вообще напрочь отсох.
Флор снова зажмурилась, но теперь от затаившейся в сердце грустной обиды. Серьёзно, а есть ли в Городе кто-то, кому было не наплевать? Как вообще работал этот проклятый ген, кроме того, что отравлял жизнь проснувшейся совестью? Руфь никогда толком не говорила… Флор мотнула головой, прогоняя ненужные мысли. Нельзя. Ей нельзя сомневаться. Потому что тогда вообще незачем жить, а значит, можно идти сразу к Щиту и класть голову меж силовых линий. Это будет легко и почти безболезненно. Последнее, что Флор увидит – голубая искра, а потом её телу будет уже на всё наплевать. Но она обещала Руфь, что попытается… Что попробует.
Из груди вырвался тяжёлый вздох, а воспоминания обратились к дневнику Мессерер, который неведомым чудом удалось стащить из Лаборатории. Флор не сомневалась, что там крылось нечто невероятно важное, но… Не сегодня. Свесив руку с кровати, она, не глядя, нащупала на полу карман плаща, а в нём твёрдую маску. Вытащив ту без каких-либо усилий, Флор всё так же, не открывая глаз, улеглась на бок, прижала посильнее к груди твёрдый каркас сменного фильтра и только потом натянула на себя тонкое одеяло. Она осторожно засунула под щёку его колючий уголок, после чего медленно выдохнула и провалилась в напряжённо кружившие вокруг ощущения. Не хватало только ряда холодных пуговиц, но в целом…
