ХЕЛЛИНГЕР сыну: Как ты себя при этом чувствуешь?
СЫН: Хорошо.
ХЕЛЛИНГЕР: Именно. Теперь у тебя есть свое место. Теперь ты больше не лицо без гражданства. Я думаю, на этом можно закончить.
Заместителям: Спасибо вам всем!
Мать вытирает слезы. Мать и сын обнимаются. Отец облегченно выдыхает.
ХЕЛЛИНГЕР группе: Я хотел бы сказать несколько слов о судьбах. Если внимательно посмотреть на то, что мать рассказала здесь о судьбах в ее семье, то это чудовищно. И, как мы видели, эти судьбы продолжают действовать на протяжении многих поколений. Я взял тут только небольшую часть, по сути, всего один фрагмент. И все же этого достаточно, чтобы принести мальчику облегчение. И его маме, конечно, тоже.
Сыну: Ты теперь весь светишься. Приятно это видеть.
Группе: Мы склонны считать такие судьбы плохими и жалеть тех, кто погиб на войне, и отца, который был русским солдатом.
Матери: Там наверняка творились страшные вещи, и его руками тоже. Это было здесь видно. Он бежал не без причин.
Группе: Мы можем проверить, что с нами происходит, когда мы жалеем о таких судьбах. Например, когда нам жаль умершую от голода в Ленинграде бабушку, покончившего с собой дедушку, брошенную жену, возможно, брошенных детей. Что происходит в нашей душе, когда мы испытываем жалость? Мы становимся сильнее или слабее?
Но мы приучены, в том числе религией приучены, испытывать жалость. Что конкретно происходит, когда мы испытываем жалость? Мы кого-то обвиняем. А именно мы обвиняем Бога, как бы мы Его ни понимали. Мы говорим: «Да как такое только возможно!» Мы смотрим на этих людей так, будто им выпал плохой жребий – в сравнении, например, с нами.
Но если встать рядом с ними: с этой бабушкой и с этим дедушкой, с брошенной женой и брошенным ребенком, со всеми остальными – то мы больше или меньше? Как мы можем брать на себя смелость называть эти судьбы плохими, как будто у нас есть право судить и как будто мы знаем, что хорошо, а что плохо?
Здесь мы делаем шаг за рамки наших привычных представлений, тех представлений, которые мы почерпнули в определенных психотерапевтических школах, в психологии, педагогике или даже философии. Там мы остаемся в плену идей, которые оставляют нас за порогом понимания этих судеб и их величия.
Здесь мы можем выйти на другой уровень и оттуда согласиться со всем, как оно есть, не проводя различий и не испытывая эмоций. Просто так. Тогда мы окажемся на духовном уровне силы. Лишь оттуда мы можем в решающие моменты встречаться с такими судьбами и одним уже своим присутствием способствовать изменениям к лучшему.
Приведенные ниже тексты представляют собой промежуточные размышления 2000–2004 годов. Их объединяет общая тема: сближение, соединение разделенного, мир после конфликта. Они о желании жить и о любви. Не о той узкой любви, которая нас часто стесняет и стоит на пути у жизни. Они обращены к жизни, всей жизни в целом. Что здесь имеется в виду, описано в следующем тексте.
Человеколюбие означает, что я люблю людей такими, какие они есть, радуюсь им таким, какие они есть, сознаю себя таким же, как они, и люблю каждого в его уникальности, не желая, чтобы он был иным, чем он есть.
В этом смысле я люблю и его судьбу такой, какая она есть, даже если я ее не понимаю, даже если она бросает мне вызов, даже если она меня ограничивает и взваливает на меня тяжкую ношу. Его судьба ничем не отличается от моей, если я сознаю, что и та и другая предопределены, а значит, неизбежны.