– На твоем месте – правда, не могу утверждать, что знаю тебя очень хорошо, но из того, что знаю, – я бы, наверно, предложила какую-нибудь сделку, включающую пункт повторного отсасывания.
Он примолк. Такое молчание было знакомо мне по фильмам ужасов, оно всегда предшествует тому, что кто-то выскакивает из темноты и вонзает в тебя кинжал. Наконец Гавен сказал:
– Не знаю, о чем ты, но если публично выступишь с какими-нибудь клеветническими инсинуациями, то окажешься ответчиком в губительном и очень длительном судебном процессе, который вытащит на свет божий все твои подвиги. И всех. И кстати, да, ты уволена, а я позабочусь о том, чтобы твоя карьера накрылась. Тебе конец.
Я отсоединилась и, спустившись в комнату без окон, просмотровую в марокканском стиле, легла на большую подушку с кисточками и стала смотреть шоу про женщину, приводящую в порядок старые разрушенные дома. Она была маленькая, сильная и часто пользовалась пневматическим молотком. В итоге во всех домах оказывались ванны на львиных лапах, деревянные панели и плитка «метро». По фотографиям, которые я видела в детстве, дом родителей под Чикаго походил на ее проекты, если бы она бросала их посередине. Есть фотография, где мама моет меня в ванной на львиных лапах, но там видно, как отслаивается выцветший линолеум. На другой неплохой деревянный пол, но тут же прискорбного вида матрас, застеленный мятыми простынями. Не знаю, почему они не устроились лучше. Деньги у них имелись, достаточно для погубившей их «Цессны». Не знаю, хотели они так жить или просто не особо хотели что-то менять.
В конце концов я заснула.
К утру новость появилась везде, от «Репортера Голливуда» и сайтов звезд до Си-эн-эн; все, как порцией взбитых сливок, было сбрызнуто ликованием. В твиттере у меня высветились три тысячи уведомлений. «Последние новости, – написала я. – Ничто не вечно. Я пройду через это». После чего удалила свой аккаунт и закрыла телефон.
Конечно, я хотела вывести Гвендолин из себя, продемонстрировать, что не только получила то, чего она больше всего хотела, но и вышвырнула это на помойку. Я догадывалась, скорее всего, так и будет, но все же меня колбасило, как потерявшего равновесие обугленного мультяшного рыцаря, опаленного дыханием дракона.
Я лежала на диване и смотрела уже другое шоу о недвижимости, где неразумные люди скупают по дешевке дома в ужасных местах, получая капельку эндорфинов от принимающих решения незнакомцев, и тут Августина напомнила мне, что по расписанию у меня занятия с тренером. Для пятого фильма мне требовалось прийти в форму, питаться только рыбой и капустой, думать только о трицепсах, однако теперь все это не имело значения.
– Можешь отменить, – сказала Августина. – Он поймет.
Но мне надо было выйти из дома. Я заявила, что поведу сама. М. Г. сел рядом. В конце подъездной аллеи я ползла медленно, осторожно, помня о судебных процессах. Окна машины залепили объективы. Руки присосались к стеклу, как морские звезды.
– Хочешь, чтобы я их убрал? – спросил М. Г.
Обычно М. Г. с каменным лицом торчит недалеко от меня и открывает рот, только когда совершенно необходимо. Но я ответила: нет, все в порядке. Пузо одного фотографа шлепнулось на капот, он снял мое лицо. Я выбросила руку с криком: «Отвалил на хер!» Даже через закрытые окна проникал грохот затворов. Рой роботов-насекомых. Игральные карты в велосипедных спицах. Сотня одновременно работающих старых кинопроекторов.
«Предстань», – говорил мой тренер. Предстань. Имелось в виду, что, глядя в зеркало, я внутренним взором увижу желаемую мне фигуру. Пытаясь удержать равновесие, я наклонялась вперед, сгибала колени и выбрасывала руки в стороны и вверх. Тренер называл такую позу бабочкой. Я пыталась представить желаемую фигуру, но видела только бабочку, медленно пробирающуюся сквозь тяжелый, вязкий воздух. «Задействуй нутро», – говорил тренер.
Какое-то время назад я ходила к мозгоправу, недолго, так он велел всякий раз, как наваливались сомнения в себе, представлять великолепного светящегося тигра, представлять, что тигр – мой источник силы, моя суть. Что тигр светится все ярче и ярче, а на все остальное ложится толстый слой пыли, пока наконец весь мир, кроме моего тигра, не становится серым. Тигр был чем-то вроде флакончика с белым светом из того фильма о супергерое. Тигр был нелеп. Тигр был мной. Тигр был всем, кроме меня.
