– Я поставляю заказы от Стэнли.
– А зачем ему заказы от Стэнли? В его распоряжении все спиртное на свете.
– Он даже не пьет.
– Непьющий бутлегер?
– Он держится так, как будто неучтиво упоминать о его бутлегерстве. Притворяется, что все не так. И мы оба притворяемся, что он не оплачивает мои полеты.
Он кладет руку ей между ног:
– А что бы он сказал на это?
У нее перед глазами все кружится, опять, будто пыл лесного пожара над горизонтом, наплывает тяжелая красная волна.
– Я бы никогда ему не призналась, ни за что.
– Он тебе нравится?
– Тебе-то что?
Его касания становятся более прицельными. Он тянется к пакету с резинками, который положил на подоконник. Они пользуются ими, когда есть, иначе Калеб просто выскакивает. Мысль о ребенке заставляет их хохотать от ужаса.
– Конечно, нравится. Он дал тебе возможность летать.
– Не только.
– Значит, нравится.
– Тс-с.
– Но это тебе тоже нравится.
– Тс-с.
Зимой она учится садиться на лыжах. Не так уж трудно, хотя загвоздка в замере высоты, поскольку снег с десяти футов выглядит точно так же, как и со ста. Иногда момент соприкосновения с землей застает ее врасплох. Так как у лыж нет тормозов, хитрость в том, чтобы включить реверс двигателя.
– Заходи, садись, – говорит Баркли.
В холодные месяцы они сидят в доме, за кухонным столом. Мэриен никогда не знает, дома Сэдлер или нет, правда, время от времени его выдает скрип половиц. Баркли осторожен и не прикасается к ней, но рядом с ним все ее тело превращается в сплошной орган чувств. Его присутствие наполняет ее. Как будто она только что вылетела из облака в трепещущий, открывшийся мир.
– Расскажи мне про полеты, – просит он.
И она рассказывает все до мельчайших подробностей, радуясь такой возможности. Джейми переживает из-за того, что опасно, из-за Баркли. У Калеба не хватает терпения на технические детали. Разговаривать с Уоллесом – все равно что со смоченной джином губкой. А Баркли выслушивает ее самые путаные рассуждения.
Он никогда не поднимался в небо. Ему не нравится сама мысль. Она говорит, что как-нибудь возьмет его с собой. Вам понравится, говорит она. Невероятно, как много можно увидеть.
Баркли отвечает, что ему вполне хватает вида из окна автомобиля.
Он задает и более общие вопросы, о ее жизни. Он вежлив, но настойчив, как газетный репортер.
– Так тот гастролер, – начинает он, – со смешным именем…
– Феликс Брейфогл. Оно не смешное.
– Так этот Фредерик Борсноггл пролетает над тобой, ты чуть не падаешь с лошади, а потом каким-то образом понимаешь, что тебе необходимо летать.
– Да. Отбросить всякие сомнения и нырнуть с головой.
– Ну, ты даешь! И почему?
– Не знаю.
– Но какое-то объяснение должно быть.
Она задумывается:
– Помните, вы сказали, что сразу поняли: я та, кого вам необходимо знать. Хотя представления не имели, кто я такая.
Он кивает.
– То же самое.
Любовь, хочет она сказать. Любовь приходит ниоткуда.
– Это разные вещи.
– Может, и разные. Но еще я хотела посмотреть другие края и поняла, что аэроплан может меня туда отнести.
– В который раз повторяю, Монтана ничуть не хуже всего остального, увидишь.
Она соображает, как заставить Баркли посмотреть на дело ее глазами.
– И я устала переживать из-за Уоллеса. Привыкла чувствовать себя виноватой в том, что нас посадили ему на шею, но в последнее время начала сомневаться в его способности позаботиться даже о себе.
– А что Джейми?
– Мне бы совесть не позволила все перевалить на него.
– Я хочу сказать, тебе будет его не хватать?
– Ужасно.
Баркли серьезен:
– Я говорил тебе, что у меня есть сестра, Кейт? Я бы очень хотел держать ее жизнь в своих руках, как яйцо, помогать во всем. Само желание уже груз, к тому же оно невыполнимо.
– Я как раз об этом. Жизнь была бы лучше без тех, за кого надо переживать.
Он наклоняется, сцепленные руки едут по столу.
– Неправда. Так выходит самое страшное одиночество.
Весной она учится садиться ночью. На аэродроме выставляют свет.
На рулении, чтобы никуда не врезаться, Голец учит ее сильно нажимать на педали и резко разворачиваться. Теперь она, как правило, садится недалеко от разметки, а иногда и прямо на нее.
