У Мэриен из щелей и нычек пропадают деньги. Уоллес, разумеется. Остаток она кладет в банк, хотя странно депонировать нечистые доходы в такое законопослушное место. Затем пропадают кое-какие старые, богато иллюстрированные книги отца и несколько наиболее ценных на вид безделушек. Нефритовая лошадка. Нить бусин из слоновой кости с филигранной резьбой.
– Где все? – спрашивает она у Уоллеса в мастерской. – Кому ты их продал?
Она уверена, что в ответ услышит имя Баркли Маккуина. На мольбертах нет холстов. Уоллес не пишет. Она уже не помнит, когда он последний раз ездил в университет, но не знает, уволили его или он сам ушел. Заскорузлые пятна высохшей краски на палитрах покрыты пылью.
В халате поверх рубашки без воротника с расстегнутыми верхними пуговицами Уоллес, босой, похмельный, мрачно развалился в кресле, поместив голову на рогатку из большого и указательного пальцев руки, опирающейся на подлокотник. Она стоит над ним. Джейми отступил к дверям.
– Послал одному антиквару в Нью-Йорк, – говорит Уоллес. – Я знал его, когда жил там. Лошадь была очень ценная.
– Я ее выкуплю. Сколько ты за нее получил?
Уоллес называет астрономическую сумму. Она не сможет ее выкупить.
– Ты не имел права ее продавать, она не твоя.
– Мэриен, но в общем-то и не наша, – уточняет Джейми.
Она нависает над Уоллесом:
– Почему ты больше не пишешь картин и не продаешь их? Ты же вроде как художник.
Уоллес корчится в кресле:
– У меня не получается.
– Нет! – горячится Джейми. – Ты всего-навсего должен пойти в горы, как раньше.
Уоллес качает головой:
– Я пытался. Пытаюсь. Ничего не выходит. Как будто ампутировали пишущую руку.
– Так не бывает, – упорствует Джейми. – Все от головы.
– Конечно, от головы, – кивает Уоллес. – Вот ты и пиши, раз это так просто. Я же вижу твои набросочки. Давай пиши картины, которые захотят купить.
– Акварели Джейми и так покупают, – упрекает Мэриен. – Он продает их в городе.
Уоллес, даже в таком постыдном, неопрятном виде, пренебрежительно кривится. Теперь, когда Джейми стал отлично – по крайней мере, в глазах Мэриен – рисовать, Уоллес перестал обращать внимание на его рисунки и акварели.
– Я хотя бы стараюсь, – говорит Джейми. – Мэриен тоже.
– Так и я стараюсь. – Уоллес поднимает голову: – Мне жаль, если мои усилия не производят на вас впечатления. А ты как-то использовала ту лошадь? Прошу тебя, скажи, если так.
– Хватит, – обрубает Мэриен. – Что сделано, то сделано. Куда ты дел деньги?
– Мне надо было рассчитаться кое с какими долгами. Срочно.
Щека Уоллеса вдавливается в ладонь, как будто голова стала тяжелее.
– Кое с какими, – повторяет Мэриен. – Но не со всеми.
– Нет. Не со всеми.
Она вешает на дверь флигеля замок.
Ноябрь клонится к декабрю.
Штурман Ричард Бэрд, получивший известность после полета в 1926 году с Флойдом Беннеттом над Северным полюсом, летит над Южным полюсом. После его смерти в конечном итоге возникнет единодушие: скорее всего, Бэрд и Беннетт не долетели до Северного полюса (стертые показатели секстанта в журнале Бэрда, не имеющие ответов вопросы о максимальной скорости аэроплана, потребовавшееся время). Но несомненно, на аэроплане, названном в честь Беннетта (тот к тому времени уже умер), Бэрд вместе с экипажем действительно пролетает над сверкающим белым диском полярного плато до самого Южного полюса.
В Миссуле тоскующая, темнеющая земля угрюмо ждет снега. Падает снежная пыльца, затем толстая, мягкая шкура белизны. Сквозь нее проглядывают будто подтертые ластиком деревья и камни.
Если потолок облаков слишком низкий, Голец качает головой и отправляет Мэриен восвояси. А бывает, когда они уже наверху, наползают слои облаков или поднимается стена, преграждая им путь.
– Внутри там просто серое ничто, – рассказывает она Джейми. – Иногда такое ощущение, как будто тебя нет или как будто мира нет.
– Какой кошмар.
– Но вылетишь с другой стороны, и все кажется еще ярче, словно с глаз сняли повязку.
Бывает, когда они вылетают из облака, даже если она изо всех сил пыталась лететь ровно, крылья оказываются ошеломительно накренены.
– Если бы мы сбились так, что уже опасно, я бы понял, – говорит Голец. – Тебе надо научиться чувствовать это. Местом в штанах.
Однако аэроплан кренится и когда он сам за штурвалом. Мэриен думает, в облаках таится злобная сила, которая переворачивает самолеты, лишь доказывая, что она способна на это. Но если Голец так доверяет своему месту в штанах, почему при виде нешуточного облака сворачивает и при первой же возможности садится?
Иногда – нерегулярно, не часто – она просыпается на веранде от того, что над ней стоит кто-то темный и трясет ее за плечо. Она никогда не пугается и всегда, еще не проснувшись, знает кто. Интересно, а Джейми переживает, когда она встает и идет с Калебом во флигель? Если и так, он ничем себя не выдает.
– Ты занимаешься этим с Баркли Маккуином? – спрашивает Калеб, устроившись на узкой кровати флигеля.
Они лежат на спине, прижавшись плечом к плечу. В лунном свете крылья ее аэропланов под потолком совсем белесые.
– Ничем я с ним не занимаюсь.
– Ты ходишь к нему.
– Откуда ты знаешь?
– Говорят.
