«– А не связано ли это преступление с налетом на «Амфитриту»? Ведь известно, что подследственный и потерпевшая познакомились именно в результате этого инцидента. К вашему сведению, лейтенант, наша редакция считает, что эти непонятные налетчики выполняли чей-то приказ. Не исключено, что их и должны были обезвредить, правда, несколько иначе: в перестрелке кто-то из присутствующих в то время в баре должен был погибнуть. Возможно, Игорь Суров своим мужественным вмешательством спутал чьи-то далеко идущие планы, и теперь ему мстят искусно сфальсифицированными обвинениями. Что вы об этом думаете, лейтенант?»
Судя по реакции Рябько, как раз об этом он предпочитал не думать. И другим не советовал головы трудить, в версиях изощряться. В конце концов, этим делом занимаются их коллеги из районной милиции. Обращайтесь по адресу, пожалуйста… Репортер своей кривой ухмылкой сумел выразить без слов все, что он думает об ответе полицейского. Так бы ему и замереть перед камерой, держа свою красноречивую паузу до конца выпуска. Увы, в высших школах телерепортерского мастерства явно недооценивают значимость актерских навыков для будущих телетружеников, что неизбежно сказывается на качестве изобразительного ряда. Уж если тебе нечего показать страждущей аудитории, кроме говорящих голов, то будь добр сделать это так, чтобы хоть твоя собственная голова приятно радовала телепублику профессиональным лицедейством…
Выпуск завершился рекламой растворимого кофе «Инспирэйшн». Некто в парике и расшитом золотом камзоле мучит рояль, тщась извлечь из оного мелодию небесной легкости. Мелодия не извлекается. Входит служанка в фижмах с чашечкой душистого кофе на подносе. Некто пригубливает, обомлевает, дергает всю чашку залпом и вдруг разражается «Реквиемом» Вольфганга Амадея Моцарта. Телезрители, рыдая, бегут в ближайший супермаркет сметать с полок указанную марку божественного напитка. А дальше – сериал. «Прибрежный маньяк»…
Станислав Эдуардович отвернулся от экрана и, как бы по инерции, оглядел себя в зеркале, что множило за полками ряды бутылок. То, что он узрел, выглядело явно не на миллион долларов. Даже не на пятьсот тысяч. От силы тянуло на нищенскую зарплату американского президента. А ведь первая заповедь плейбоя гласит: плейбой никогда и ни при каких обстоятельствах не должен вызывать жалости, тем более сочувствия; ничего, кроме невольного восхищения и чистой, беспримесно-черной зависти.
– Слышь, бармен, – решил пойти у импульса на поводу Кульчицкий, – ты мне сочувствуешь или завидуешь?
Бармен от радости едва не выронил бокал вместе с полотенцем. Ну наконец-то можно перестать тереть эту проклятую посуду! Наконец-то этот насупленный любитель даниловщины вздор понес! Теперь главное с ответом угадать, чтобы кайфа не вспугнуть…
– Завидую, конечно! Куда там, еще бы, вам, да и не завидовать. Да пока вы тут сидели и молчали, я чуть не почернел, как негр…
– А чему?
– Сразу так и не скажешь, – честно признался бармен.
– Отчего же? – не унимался клиент.
– Ну, если откровенно, – рискнул бармен ляпнуть наобум, – то всему! Вот вижу, что у вас какие-то проблемы, что малость не в себе вы, и все равно, даже проблемам вашим завидую. Гляжу и думаю: мне бы его проблемы!
– А мне твои?
– Да какие там наши проблемы, Господь с вами! Так, разве что молочник дня на три запоздает или телефонная компания каким-нибудь невбубенным счетом огорошит: якобы базарил я с каким-то Монте-Видео чуть ли не с полчаса кряду. В общем, в сумме этих проблем на три сотни еле наберется. Не то, что у вас…
– Ну-ну, насколько у меня?
– Если не соврать, – прищурился бармен, – то на миллиона этак три… (заметив скептическое движение губ клиента) дцать потянет…
– Долларов? – уточнил подозрительно клиент.
– Ну не рублей же!
Кульчицкий бросил пристальный взгляд за спину бармена. Отражение теперь тянуло почти на шестьсот тысяч. В голове мелькнула сумасшедшая мысль: прокатиться к Сичинаве на дом с чистосердечным признанием… А может, лучше к Юрий-Антонычу на Ратушную площадь? Говорят, они под Штаты косят, сделок не чураются, вдруг свидетелем по делу пустят… А в КГБ-ФСБ тебе слабо? Там народ еще понятливей, душевней. Всё поймут, всё простят. Посадят и еще раз простят…
Станислав Эдуардович слез с табурета, извлек из заднего кармана джинсов роскошный крокодиловой кожи бумажник, пошуршал наличностью, отслюнил из одного отделения одну, из другого три зеленые бумажки, положил их на стойку, объяснился (это – за твоего Данилу Одесского, это – на чай) и направился к выходу. Бармен растерянно воззрился на одинокого Гамильтона и трех упитанных Франклинов. Хотел промолчать, но не сдержался:
– Эй, сударь, а эти-то за что?
– За то, что пожалел, – позавидовал. Расплатись за видео из Монте, да хозяину своему скажи, чтоб Джека Дэниелса из штата Теннеси выписывал, а не из Глазго…
