Полковник сделал поворот через левое плечо и молодцевато заковылял по толстому ковру на выход. В голове у него стоял сплошной мат. Однако он сумел неимоверным усилием воли очистить одно из полушарий (левое – уточним для педантов) от ненормативной лексики, дабы сосредоточиться на выполнении заведомо невыполнимого задания, твердо помня, что для военной разведки невыполнимых заданий не бывает. Ну и что, что Беркут в ближайшие сутки недосягаем? Не обязательно доставлять его сюда. Можно сделать так, чтобы за эти двадцать четы… отставить!.. двенадцать часов случилось нечто такое, из-за чего надобность в срочной доставке Беркута отпала бы сама собой, словно и не было ее. А если и была, то не крайняя, а так, ненастоятельная, ведь от приказа до каприза порой один шаг, и человек, дослужившийся до лампасов на штанах, имеет право время от времени их не различать.
Утро, как полагается, вовсю благоухало жасмином, яблочным экстрактом и бензиновыми выхлопами, – на выбор. Так что каждый мог упиваться тем ароматом, который был ему по вкусу. Хотя в действительности от этой поры суток разило морем, летом и необыкновенными приключениями.
На Ратушной площади, в мэрии, точнее, в Круглой гостиной пахло хорошим крепким кофе и дорогими сигарами, которыми мэр угощал двух своих консультантов, помогавших навести заключительный глянец классической простоты на витиеватые периоды приветственной речи, каковой глава города намеревался разразиться сегодняшним вечером в честь приезда знаменитого плейбоя – мистера Стэнли Дж. Эббота. Предполагалась шумная всенародная вечеринка на Греческой набережной, к которой, в виде торжественного исключения должна была причалить на личной яхте упомянутая знаменитость.
– Аркадий Иваныч, – настаивал на своем один из консультантов, – человек моложавый, смазливый, образованный, имевший за плечами партийную школу с отличием, ответственный комсомольский пост в одной из международных молодежных организаций и врожденное чувство соразмерности, – а нельзя ли все же обойтись без упоминания об этом месячнике борьбы с холявой? Как-то странно получается: и с холявой боремся и бесплатные народные гуляния устраиваем…
– Вы предлагаете взимать плату? – мгновенно отреагировал другой консультант, – кроме общей сметливости, отличавшийся еще и типично профессорскими замашками, в том числе седой гривой, роговыми очками, небрежно повязанным галстуком и обсыпанным перхотью пиджаком. Профессором он, кстати, и был – вел курс перипатетической парапсихологии в местном Медицинском Колледже.
– Не успеем, – возразил мэр, – счастливый обладатель внушительных статей преуспевающего политика, а именно: благодушной дородности, энергичного подбородка, широкого лба и вдумчивого, вселяющего уверенность в завтрашнем дне взгляда.
– Вот и я о том же, – ничуть не смутился моложавый. – Поэтому и предлагаю исключить всякое упоминание о холяве вообще.
– Полагаете, пресса не обратит внимания? – вздернул мохнатые брови над роговой оправой профессор.
– Обязательно обратит, – пожал плечами моложавый. – Так ведь они все равно найдут какое-нибудь лыко в строку вставить. Вот и бросим им эту кость. А сами тем временем подготовим убедительные контраргументы…
– О’key, Андрюша, меня вы уже убедили, – согласился мэр. – Вычеркиваем все о холяве, пусть подавятся. Но контраргументы прессе на вашей совести.
– Принято, – кивнул Андрюша, занося указание мэра в блокнот.
– Аркадий Иванович, а не убрать ли в таком случае и секс? – решил проявить инициативу профессор.
– Генрих Венцеславович, побойтесь Бога! Речь-то не абы о чем, о плейбоизме. Что же мне прикажете говорить? Не могу же я, как Ленин в том анекдоте, провозгласить революцию свершившейся, щелкнуть подтяжками и объявить: «А теперь – дискотека!»
– А что, это идея! – подхватил почин начальства Андрюша. – Именно так лучше всего и закончить. Только не речь, а все речи. Мол, а теперь – дискотека! Дамы приглашают кавалеров, к кавалерам просьба: не динамить!
– Настенька, вы слышали? – обратился повеселевший мэр к неприметно притулившейся в уголке (хотя какие могут быть уголки в Круглой гостиной?) стенографистке, – молодой бесцветной женщине в черной юбке, белой блузке и красном банте.
– Слышала, Аркадий Иваныч. Записать?
– Ну не запомнить же! – иронично шевельнул бровью мэр.
– Я имел в виду вот это место, – пустился в объяснения уличенный в непонимании момента профессор. Он отложил безнадежно потухшую сигару, пошелестел своим экземпляром речи и звучным скучным голосом искушенного лектора прочитал беспокоящий его отрывок: «Секс – это первооснова жизни, смысл и залог вечного развития, вечного отдаления и вечного возвращения, глубочайшая суть индивидуальности, единственная сущность бытия…»
– Но это же польский классик! – возмутился мэр. – Этот… как его?.. Пши… Кши…
– Пшибышевский, – догадалась Настенька.
Все в великом изумлении обернулись к ней, воззрились на нее, вогнали девушку в краску и молча насладились неведомым им чувством – смущением.
