…Миновав безучастного швейцара в небольшом вестибюле, Стэнли Дж. Эббот проник в просторный, убранный под русскую дореволюционную старину, зал. Буфет, лишенный привычной стойки с табуретами, ломился от закусок и настоек, однако оживленного мелькания половых не наблюдалось, хотя зал, как успел мгновенно подсчитать американец, был заполнен не меньше чем на сорок восемь процентов своей вместимости. Судя по изнеможенно-насупленному виду клиентуры, вся она, как один, пребывала в тяжкой похмельной тоске после вчерашнего всенародного гуляния на Греческой набережной. Душераздирающее зрелище, способное даже самого независимого и беспристрастного наблюдателя утвердить в ернической мысли, что ежели русский народ жив, значит, всенепременно мучается: грезит о счастье, мается горящими трубами, материт власти и дожидается от Бога облегчения своей исторической судьбы, пусть и паллиативного, он согласен, ибо привередничать в подобном состоянии – грех. Отсюда и те светящиеся детской надеждой в мутных взорах взгляды, которых удостаивается всяк вошедший: чу! не посланник ли то Божий с небесным единовременным вспомоществованием народу избранному – чаркой вина зеленого, ибо кредит наш у буфетчика исчерпан, а ежели у кого и осталось что на счетах, то это такой мизер, коим воспользоваться невозможно: на всех не хватит, а исцелять втихаря только собственную эгоистичную личность – унизительно и стыдно?..
К чести американца следует отметить, что эта немая мольба не прошла мимо его внимания; лишь неимоверным усилием тренированной воли сумел он удержать свою отзывчивую душу от опрометчивых проявлений национального размаха: бармен (в смысле, bartender[68]), всем за мой счет по гамбургеру и молочному коктейлю! Веселись, народ!..
Перспективный объект должен был находиться за крайним справа столиком у окна, причем спиной к залу, на которой черными буквами по зеленому фону майки должна была четко виднеться условленная фраза: «не суди о фасаде по тылу». Однако вместо зеленой спины Стэнли узрел на означенном месте желтое пузо, украшенное несколько иными по смыслу письменами, а именно: «полюби меня черненьким»… Озадаченный столь явным несоответствием и теша себя надеждой, что перспективный объект оказался попросту дальтоником с дырявой памятью, мистер Эббот повел себя непрофессионально, – переместил внимание с торса на верхнюю конечность. И, честно говоря, то есть, обходясь без эвфемизмов, элоквенций и экивоков – охренел. По весьма существенной причине, что, впрочем, ничуть не оправдывает столь вопиющее нарушение всех азов, уложений, инструкций, законов и большей части подзаконных актов агентурной конспирации. Вместо затылка перспективного объекта Эббот уперся взглядом в роговые очки субъекта, которого он безо всяких предварительных разговоров на животрепещущие шпионские темы, не задумываясь и не смущаясь, немедленно отнес бы к разряду бесперспективных. В натабаченной атмосфере трактира вдруг остро запахло провалом[69]…
– Гей, славяне, – раздался из публики удивленный возглас, – а что это в нашей славной колыбели панславизма потерял знатный злостный англосакс?
Мистер Эббот напрягся и изготовился к худшему, затянув в душе соответствующий моменту псалом[70].
– Что, что, – подал с места реплику безнадежный субъект, – да может, он к нам посланцем от Джона Берча для обмена опытом прибыл?
– Во, еще одна морда нерусская выявилась, – обратил кто-то свое внимание на темные волосы и смуглую кожу безнадежного субъекта.
– Не суди по морде, суди по душе, – живо отреагировал последний. – Что толку, что сопатка у тебя посконная, когда в душе ты как есть татарин…
– Кто татарин?! – вскочил с седалища своего обладатель безукоризненных славянских статей. – Я татарин? Я не татарин, я – Татаринов. Фамилия такая. Сколько раз повторять!..
– Знаем, знаем, – не унимался субъект, насмешливо поблескивая линзами очков, – Вячеслав Каверин. Два капитана. Всемирная история. Банк «Империал»…
– Хорош лаяться, – пресек разногласия в зародыше буфетчик, судя по всему, пользовавшийся среди местного общества, если не почетом, то уж, по крайней мере, уважением: за внушительные габариты, за разлив в кредит горячительных напитков в разумных пределах месячной зарплаты. После чего поделился с общественностью своей версией появления чистопородного англосакса в славянском заповеднике:
– По моему, наш американский гость желает угостить вас, но опасается запрета на холяву, ибо как все американцы болезненно законопослушен…
Народные массы зашевелились сразу всеми своими членами. Взоры многоочитой тоски оживились мыслью. Послышался очистительный кашель вперемешку с шепотливым безадресным матом.
– А по-русски этот гость сечет?
– Сечет-то сечет, да только по-книжному, – предупредил безнадежный субъект.
– Могем и по-книжному, – заверили массы. И изъяснились:
