– Слушай, Мамиконцев, – скривился в брезгливой гримасе капитан, – кончай бодягу, а… Ей-богу, от твоих выпендронов дерьмо в кишках киснет… Ну залезли мы на твою территорию, ну нарушили договоренность. Но мы ведь не знали, что эта хата у тебя на кнопке, мы вот этого фигуранта вели… А он, между прочим, у нас на учете состоит, да и живет за городской чертой. Так что вина наша не так уж велика, тем боле, что не для себя старались, для дела. Общего нашего дела… Понимаю, что испортили вам игру, но… так уж сложилась оперативная обстановка. Сам знаешь, как это бывает…
По мере развития капитановой мысли лицо Мамиконцева становилось все слаще, все приторнее, хотя, разумеется, тонкие губы не утрачивали присущего им змеиного выражения.
– Постой, – вдруг одернул сам себя Аргутинов. – А может, я ошибаюсь, Мамиконцев? И вы вовсе не оперативно разрабатываете эту хату, а охраняете ее от кого-то? От кого бы это, Мамиконцев?
– Вот мы сейчас как составим акт, – прошипел побледневший от обиды Мамиконцев, – по всем правилам, да как задержим вас, да как…
Что еще собирался предпринять оскорбленный в лучших чувствах начальник отдела муниципальной полиции по незаконному обороту наркотиков, никто так никогда и не узнал, потому что именно этот момент выбрал дежурный по городу, чтобы, врубив по тревоге все рации, сообщить о новом преступлении сексуального маньяка, который, гад, до того обнаглел, что стал нападать уже средь бела дня на беззаветно отдыхающих гражданок и гостий города. Поэтому всем патрулям милиции и полиции, всем сотрудникам и работникам, находящимся в районе Слободки, а конкретнее – улицы имени генерала Шкуро, срочно принять меры к задержанию опасного преступника, за поимку которого, кстати сказать, страховыми компаниями (страхующими от изнасилований, климаксов, нимфомании и других половых катастроф) объявлена награда ни много, ни мало в пятьдесят тысяч долларов. Далее следовали приметы насильника, руководствуясь которыми, присутствующие в подвале дома номер 13 по улице того же Шкуро имели полное законное право переарестовать друг дружку, чего они, впрочем, и не подумали сделать, – факт, свидетельствующий не столько об их рассеянности, сколько о высоком профессионализме. Они лишь тревожно переглянулись и бросились вон, не позабыв приковать фигуранта наручниками к водопроводной трубе.
Фигурант подергался, почертыхался, но, убедившись в бесполезности своих попыток, приуныл, притих и даже, кажется, рискнул поплакать над собой самым прежалостным образом. Однако от этого приятного занятия его отвлекли чьи-то отчетливые, размеренные шаги прямо над его головой. На какое-то мгновение они смолкли, затем возобновились, но уже на лестнице, ведущей в подвал. В их неторопливости чувствовалась уверенность и неумолимость. Тук. Тук. Тук. Кровь отлила у фигуранта от лица, длинные космы волос робко зашевелились от ужаса. Дверь стала медленно отворяться. Рот пленника вторил ей в аналогичном темпе неотвратимости. Леденящий кровь вопль был готов уже вырваться из потрясенных недр Белобородова. Но тут что-то блеснуло в полете и с легким звоном приземлилось у его ног. Дверь резко захлопнулась, чьи-то шаги пересчитали ступени в обратном порядке, и наступила тишина. Пленник ошеломленно уставился на маленький ключик от наручников. Его все еще открытый в ужасе рот медленно расплылся в улыбке облегчения.
