— Ты, Надь, особо не горюй. Как в старину говорили: «Не бойся, девка, — твой криворот не минет твоих ворот».
Надя удивленно-растерянно смотрела на старуху. Та усмехнулась
— Проснулась я от вашего разговора. Нечаянно слышала.
Девушка покраснела. Молча легли спать. Но обеим не спалось. Надя осторожно спросила:
— Извините меня, Федора Прокофьевна, за такой вопрос... Почему вас Федорой-бессмертником зовут? Ребятам о вас деревенские что-то рассказывали, но я так толком и не поняла.
Старуха молчала, не отвечала. Надя беспокойно завозилась в постели, подняла с подушки голову:
— Вы не обиделись, Федора Прокофьевна?..
— Какая ж тут обида? Век с этим живу, — тяжело вздохнув, отозвалась старуха.
И увидела себя в двадцать пятом году, когда в их деревне построй ли школу. Приехали из города две молодые учительницы — сестры Журбины — пошли по дворам детей записывать. Зашли и в их хату. Отец с матерью стали отнекиваться: куда, мол, девке на покров шестнадцать исполнится, теперь вся ее учеба — от печи и до порога. Учительницы не стали настаивать, только посоветовали: пусть Федора хотя бы одну зиму походит в школу, все-таки немного грамоте обучится.
А весной Журбины опять зашли к ним — просить за Федору. Горячо убеждали, что Федоре нужно учиться дальше, что у нее удивительные способности, она лучшая ученица в школе и что им, родителям, не следует закрывать дорогу к свету единственной дочери.
Спасибо им, бескорыстным и честным труженицам — сестрам Журбиным... Помогли Федоре за пять лет пройти программу семилетки, поступить в педагогический техникум. Помогли и потом, в первые дни ее работы в родной школе.
Так получилось, что замуж она не вышла, хотя из себя была видная. Скорее всего деревенских женихов отпугивали ее ученость, прямота и строгость характера. К тридцати годам Федора привыкла к мысли, что своей семьи у нее не будет, и всю нерастраченную любовь перенесла на детей, своих учеников.
Когда началась война и всех взяли на фронт, ее поставили бригадиром. Люди ее уважали, она сама старалась — и к приходу гитлеровцев только их бригада в колхозе успела убрать и надежно спрятать хлеб. Этим хлебом они потом крепко помогли в первую зиму партизанам.
Федоре не раз предлагали уйти в лес (уже было несколько случаев расстрела фашистами учителей), но она не могла бросить одну больную мать. Отец умер перед самой войной...
Летом сорок второго года вся округа собирала для немцев бессмертник. За этот целебный цветок оккупанты платили солью. И вот по деревне прошел слух: в Хотимске задержали троих подростков — бывших учеников Федоры. Они якобы под видом продажи бессмертника собирали сведения для партизан. Еще через день новость пострашнее: подростков собираются расстрелять.
Федора надела свое строгое учительское платье и пошла за пятнадцать километров в Хотимск. В том самом здании, где до войны был отдел народного образования, поместилась комендатура.
Ее провели к пожилому немецкому офицеру. Федора сразу узнала в аккуратном, чистеньком переводчике бывшего своего сокурсника Игоря Спиридонова. Он улыбнулся ей и громко поздоровался. Федора не глянула в его сторону и сразу заговорила по-немецки, обращаясь к офицеру, — язык она знала хорошо. Тот удивленно вскинул рыжие брови, предложил ей сесть. Федора сказала:
— Задержанные вами подростки из Чагодаевки — мои ученики, они учились в школе семь лет, я их хорошо знаю. Дисциплинированные и послушные ребята. Они не могут быть в связи с партизанами.
Немец с нескрываемым любопытством смотрел на нее. Молчал, ждал, что она скажет дальше.
— Я прошу вас отпустить их домой. Это невинные дети.
— Они не так невинны, как вам кажется, — мягко начал немец. — И потом: если это были ваши ученики, то они должны быть воспитаны в коммунистическом духе, нацелены на борьбу с нами. Иначе какая же вы учительница? Ваш муж — коммунист? — резко спросил он.
Федора не была готова к такому повороту дела. Ей впервые стало страшно: она поняла, что уйти отсюда будет нелегко. А между тем Спиридонов что-то услужливо стал шептать на ухо офицеру.
— Ах, вот как! — удивился офицер и нехорошо засмеялся. Помолчал минуту, все с той же усмешкой ощупывая взглядом Федору: — Значит, что-то вроде Орлеанской девственницы? Жанна д’Арк!
Он опять помолчал и деланно-обрадованно воскликнул:
— Есть выход, Жанна д’Арк! Для вас и ваших учеников. Вы — при полной тайне, разумеется, — становитесь нашим агентом. Так, пустяковое дело — иногда кое-какие сведения... Если даете согласие — мы тут же отпускаем детей. Повторяю: тайна гарантирована, никто не узнает.
Федора почувствовала, как что-то тонко зазвенело у нее внутри...
— Нет! Я не пойду на это...
Офицер сожалеюще покачал головой, кисло улыбнулся:
— Зачем так горячиться? Нет, значит, нет... Просто завтра мы вас вместе с вашими учениками повесим — и все.