Он закурил тонкую длинную папиросу, расслабленно откинулся в кресле:
— Вы садитесь-садитесь, давайте пофилософствуем напоследок. О смерти, о бессмертии, о бессмертниках... Вы не думали, например, над таким вопросом: мы принесли на вашу землю смерть, а ваши люди нам несут бессмертники. Мешками несут. Не странно ли это для уважающего себя народа? Где же ваша идейная стойкость? Вы — плохая учительница, у вас в России плохие учителя. Знаете, как Бисмарк сказал после победы в войне с французами: «Победил не я, победил немецкий учитель». Что скажете на это?
Федоре хотелось плакать от своего бессилия: от волнения, от всего пережитого у нее не было ни нужных слов, ни сил возражать. Она не знала в ту минуту, что еще десятки лет бессонными ночами будет страстно, гневно, с яркими, весомыми доводами спорить с этим гестаповцем. Но все-таки сказала тогда тихо, убежденно:
— Для людей наших это просто трава. И продают за соль от нужды. А вам хочется видеть в этом философию... Чепуха это.
Наутро ее неожиданно отпустили. Федора — в смятении, без особой радости, вся как бы оглушенная — вышла за ворота... У городской площади ее догнала легковая машина. Приоткрыв дверцу, вчерашний гестаповец сказал ей:
— Сегодня ночью они расстреляны. Вам не страшно возвращаться?
В школу после войны Федора не пошла — не смогла. Ее несколько раз вызывали в районный отдел народного образования, уговаривали, убеждали, предлагали хорошие места в других школах... Но решение свое она не изменила, так и не вошла больше в школьный класс.
В деревне ее прозвали Федора-бессмертник; до пенсии она работала бухгалтером в колхозе.
...Надя уже давно не лежала, а сидела на постели, слушая рассказ старухи. А когда та умолкла, у Нади сразу вырвалось:
— Ну зачем же вы так поступили, Федора Прокофьевна? Я имею в виду — почему после войны в школу не пошли? Зачем добровольно себе такой приговор вынесли? Разве ж люди не поняли бы вас?..
— Да люди-то давно поняли... Если б иначе, я на свете б жить не согласилась. А вот не смогла к детям пойти...
— Но вы же не виноваты!
— Вот этого-то как раз я и не знаю. Я так любила свое дело, так гордилась, что я — учитель! Душа моя вся перекипела после того страшного дня. Может, мне надо было поиграть в этого самого агента? Но я ведь не могла и мысли допустить, что я хоть как-то, даже нечаянно, могу служить врагу. А когда ученики мои были расстреляны, в голове навсегда засело: ты виновата, дети тебе всегда верили. Верили, что ты всегда поможешь им, себя не пожалеешь... Ах, Надечка, проклятая-проклятая эта война!
Федора глухо, по-мужски всхлипнула, и Надя тут же вскочила, порывисто бросилась к ее кровати.
— Да разве ж можно такие невыносимые требования к себе предъявлять, Федора Прокофьевна?
Старуха ответно обняла девушку, спокойнее ответила:
— Надя-Надечка... Помни: мы — учителя! Совесть... Народные учителя!
— Знаете, знаете, Федора Прокофьевна, — заволновавшись, быстро заговорила Надя. — Вот он, — она кивнула на окно, — Валерка этот... в педагогический пошел потому, что в университет провалился. Чему он детей научит?! Что он им даст? А вы... вы... — у Нади задрожал голос, — вы для меня — настоящий, истинный учитель! Я постараюсь, нет, я буду, буду учить детей так, как будто я их учу и за те долгие годы, что вы, Федора Прокофьевна, не входили в класс! Верьте мне, пожалуйста...
Федора снова заплакала — уже не сдавленно, освобождение, бережно обнимая за нежные узкие плечи эту гордую, ласковую девчушку.
Потом уложила ее спать, сама же присела у окна, пошире раскрыла его. Федоре хотелось долго сидеть вот так, чувствовать прохладу сентябрьской ночи, смотреть на пустынную, беззвучную улицу.
В сороковой курганской школе сенсация: Белобородов вернулся! Посмотрите на фото — как встречают! В последний раз убрал свой станок, со всеми в цехе распрощался и будто на крыльях — в школу! А в ней еще помнили, как уходил: родился ребенок, потом другой, а зарплата — одна на семью. Понимали Сашу, жалели, а помочь не могли... Помогла реформа — школьный заработок Белобородова увеличился наполовину. Сияет Саша, премного довольны ребята.
Тут новость не местного значения: возвращаются в школу повсюду. В Минпросе России узнаю: таких, как Белобородов, — две тысячи. «Да не всех берем — самых лучших!» Вот как: появился выбор! То же самое во многих педвузах: за долгие годы впервые — конкурс! А ведь еще недавно — что ж скрывать — брали всех.
Учительский дефицит — из самых, пожалуй, серьезных. И хотя не случалось, чтоб какой-то предмет отложили, а все ж последствия были. Кто вместо Белобородова вел физкультуру? Кто придется... Как рассуждают директора в условиях дефицита? «Лучше такой учитель, чем никакой!» Что ж скрывать — попадали в школу не самые лучшие специалисты. А теперь?