— Я и сам себя спрашивал об этом, — сказал он. — И ты знаешь, голос в моей голове говорил: «О’кей, ты был солдатом, и ты думаешь, что все знаешь о войне. Так вот не все. Ты участвовал всего лишь в военных играх, будь то Оман, Фолкленды или Северная Ирландия. Ты участвовал в войнах, где соблюдались правила. А это война, где вообще нет никаких правил». Я... — Он помолчал. — Извини, — сказал он. — Эго не то, что тебе бы надо было выслушать именно сейчас.
— Я же сама спросила, — сказала она.
Еще минуту они шли молча.
— Так, следовательно, ты хочешь взять меня в Завнк? — наконец спросила она.
— Если ты только действительно уверена, что хочешь поехать.
— Я ведь и сама пыталась туда попасть.
«Интересно, как долго ее голос будет окрашиваться горечью», — подумал он, и мысли перекинулись к Исабель. В голосе его жены эта горечь так и осталась, только в этом и проявлялись внутренние катаклизмы. Ее муки всегда будут с ней.
Так они дошли почти до окраины города. В сотне ярдов впереди дорога вливалась в автостраду, проходящую мимо Високо на север. А дальше вставала облитая солнечным светом стена гор.
Она поежилась.
— Когда едем? — спросила она.
— Пока не знаю, — сказал он. — Может быть, и завтра.
— У «Эверли Бразерс» есть такая песня, — сказала она. — Помнишь, как Риву нравились «Эверли Бразерс»?
— Угу. — Еще бы, этот идиот на бракосочетании пел «Мне остается только мечтать». Вот и допелся.
— Не могу поверить, что он вытворяет то, о чем говорят, — сказала она.
— Я тоже, — согласился Дохерти, но где-то в глубине души небольшие сомнения свили гнездо. Он видел, что сделала с ним самим эта война всего лишь за неделю. Так что одному Господу известно, во что превратился Рив за девять месяцев.
Когда Дохерти ушел с Неной, Клинок отыскал Хаджриджу в саду. Она стояла и смотрела в пространство.
— Хаджриджа, — прошептал он, но тем не менее она вздрогнула.
— Ну разве можно так, — вскинулась она.
— Извини, — сказал Клинок. — Я... — Он беспомощно пожал плечами.
— Нет, это ты меня извини, — ответила девушка и откинула волосы назад характерным жестом. — Знаешь, это так тяжело, — сказала она чуть ли не умоляюще, — находиться рядом с этими девушками после того, что с ними произошло. Сердце разрывается. Но понимаешь, мне приходится быть сильной, чтобы поддержать их.
— Да, — сказал он, — тебе тоже нужна поддержка. — Клинок раскрыл объятия. — Иди ко мне, — сказал он, и она уткнулась лицом ему в шею, и за ворот его рубашки побежали ее слезы.
— Спасибо, — сказала она через пару минут, мягко отталкиваясь от него.
— Всегда пожалуйста, — ответил Клинок, чувствуя, что и наполовину еще никого так не хотел. — А как девушка? — спросил он. — Та, что из дома...
Хаджриджа опять поникла.
— Сатка, — сказала она. — Ее зовут Сатка, и я забыла сказать тебе — она хочет видеть тебя, «мужчину с таким забавным лицом», так она зовет тебя. И с ней... с ней, на мой взгляд, все в порядке. Понимаешь? Не страдает.
— Понимаю, — сказал он. — Может быть, и не страдает, но кто знает, что у нее внутри творится?
— Можем пойти прямо сейчас, — сказала она. — Это недалеко. Через две улицы.
— Давай сходим.
Они вернулись в дом, где Крис в ожидании Клинка изучал книгу о птицах.
— Меня тут зовут в один дом, — сообщил ему Клинок. — Встретимся в ратуше где-нибудь через полчасика.
Крис кивнул и понимающе улыбнулся.
— Я мужчина с забавным лицом, — крикнул Клинок через плечо, когда они выходили из дома.
Когда же они добрались до дома, где временно разместили женщин, желание шутить его покинуло. Это большое здание рядом с мечетью было частью религиозного училища, как объяснила Хаджриджа. Сатка вместе с другими девятью женщинами помоложе делила пять матрасов в комнате наверху. Когда Клинок вошел, все женщины сжались, несмотря на присутствие Хаджриджи.
Зато Сатка была рада видеть его, и они поболтали минут десять, прибегая к переводу Хаджриджи. Бй было двенадцать лет, как она сказала, и, когда в их деревню пришли солдаты, мать велела ей спрятаться. Когда она выбралась из убежища, никого в деревне не осталось, а все дома сожжены. Она оставалась там еще пару дней, но никто не вернулся, и она попыталась добраться до следующей деревни, где ее обнаружили другие люди и заставили сесть в их машину.
До этого момента она излагала в повествовательном тоне, а тут резко перешла на рассказ в третьем лице, используя «она» вместо «я» при описании той сцены, когда мужчины сделали ей больно и связали ее. Так она и рассказывала вплоть до того момента, как «она» была спасена «мужчиной с забавным лицом».
Клинок слушал, ободряюще улыбаясь, и думал, что раньше он не до конца понимал значение фразы «разбитое сердце». Он тут же захотел пообещать девушке, что заберет ее с собой в Англию, но понял, что не может этого сделать и, более того, не должен.
По крайней мере она осталась в живых, думал он по пути обратно. Хоть этого и мало.
— А вот теперь, я думаю, поддержка нужна тебе, — сказала Хаджриджа, обнимая его за шею.
