— Вы думаете, меня остановят этические соображения? Так вот, у меня их нет! И никакого Егора у вас в ванной тоже нет, вы просто делаете хорошую мину…
— Пойдемте.
И бесконечно наглая, бесстыдная, шоколадная и коричная Полина с голыми коленками взяла обалдевшего и разъяренного Евгения за руку и повела по коридору в ванную комнату. И он пошел, пошел, как теленок, идущий на заклание!
Девушка распахнула дверь, вспыхнул свет.
— Позвольте представить: Егор. Егор, это Евгений Владиимирович.
Ларин машинально сделал несколько шагов вперед. В ванной плавали большие зеленые листья какого-то комнатного растения, а между ними…
…лениво шевелил плавниками громадный серебристый карп. Часть чешуи блестела чуть ярче, глаза были темно-золотистыми и смотрели прямо на Женю. Тот против воли сделал еще шаг, оказался у самой ванны, протянул руку…
Потом обернулся и пробормотал:
— Полина, я, видимо, опять свалял дурака…
Она прислонилась к косяку и улыбалась. Она была так хороша, что хотелось завыть в голос. Частично от облегчения, потому что Егор оказался совсем не тем, который… Но ведь есть еще и второй! Брови Жени вновь сошлись на переносице.
— А с кем это вы секретничали сегодня на улице?! И этот же костлявый тип открывал мне дверь, когда я приезжал… короче, в прошлый раз!
Она округлила глаза, приложила ладонь к губам в шутливом ужасе.
— Ты за мной следил, босс?! Ты подсматривал, с кем я встречаюсь?
— Не твое дело, поняла? Кто это был?!
— Александр.
— Кто?!
— Александр. Он продавец в зоомагазине. Абсолютно помешан на рыбах и аквариумах. Знает о них все. У него красавица-жена и куча детишек, все ужасно смешные и тоже не выговаривают букву «р». Он меня с ними познакомил в тот самый, видимо, день, когда ты приезжал. Я тогда даже не вышла открывать, заваривала чай. Александр посмотрел Егора, и мы пошли к нему в гости.
Ларин некоторое время хлопал глазами, а потом жалобно протянул:
— И взять с собой в Сочи ты хотела…
— Вовсе не своего любовника, а карпа по имени Егор, чтобы выпустить его в заповедную реку, где никто его не станет ловить.
— Я идиот…
— Да.
— Что?
— Ты идиот. И я тебя люблю.
Полина оторвалась от косяка, шагнула вперед, обхватила Евгения за шею и крепко поцеловала прямо в губы.
Хоть здесь Женя оказался на высоте. Вернее, его тело. Пока рассудок пребывал в коматозе, руки, ноги, губы и прочие части организма не подкачали, сделали все правильно. И Полина оказалась ровно такой, какой и представлялась ему в последнее время: шоколад и корица, ландыш и мед, мирра и елей, дождь освежающий и огненная пещь…
Он уже приступил к вполне осмысленным действиям, когда она, задыхаясь, уперлась ему в грудь руками и пискнула:
— Только не здесь! Я… не могу при Егоре… Ты только не смейся…
Женя покосился на карпа, тот ехидно сверкнул золотым глазом. Хорошо, что она первая это сказала.
Потому что Ларин тоже не смог бы при Егоре!
Все любовники каким-то образом оказываются в постели впервые. Ну, или не в постели, а на скамейке в парке, в машине, в чистом поле, на рояле — это уже технические мелочи.
Так вот, первый этот путь всегда бестолков и неловок. Женя и Полина не стали исключением.
Они посшибали все встреченные на пути углы, они чудом не свалились с лестницы, когда Женя наступил на носок Полины, они разбросали всю одежду Ларина вдоль всего пройденного до спальни маршрута — и все это время они непрерывно целовались.
Они задыхались от ощущения вечности, навалившейся на них. Время убыстрило свой бег, потом остановилось вовсе, а затем свернулось в тугую серебряную спираль и улетело в небеса, оказавшиеся странно близкими.
Сердца бились со скоростью, неподвластной измерению. Это больше не было сокращением мышц, это было ровным гулом в груди, в висках, на губах — сердца стали чем-то единым — и иным.
И кровь превратилась сначала в обжигающе холодное шампанское, а потом — в раскаленную лаву, выжигающую тела изнутри. Выжженные и легкие, они взлетели туда, в распахнувшиеся небеса, и понеслись в вихре под названием Страсть…
Она ничего не знала и не умела. Она помнила про любовь, что это ритмичные вздохи, ненатуральные стоны и подозрительные чавкающие звуки — все в соседней комнате, где телевизор. Она сама никогда на это не смотрела.
И правильно делала, потому что это — не любовь.
И даже не секс.
Хорошо, что ей нечего было вспоминать. За нее все помнила Та, Другая, которая жила глубоко внутри, которую в прежней Полине выдавали только шоколадные глаза…
Та, Другая, выплеснулась наружу шампанским и лавой, нежными прикосновениями и страстными объятиями, смелостью опытной куртизанки и пугливостью утреннего цветка…
Та, Другая, растворилась в дыхании мужчины, стала с ним единым целым, сплавилась кожей, кровью, золотом в жилах, единственными словами, имеющими значение для женщины…
Люблю. Твоя…
Он много их знал. Разных — симпатичных, красавиц, хорошеньких, милых, опытных… Даже профессионалок, пожалуй. И хорошо, что он знал только их. Потому что они тоже не имели никакого отношения к любви. Разве только к сексу…
