Откровенно говоря, это было очень непривычно для меня. Я выросла в фургоне, — для нас Макдональдс был роскошью. Луан жила от зарплаты до зарплаты, и для нас материальные блага не имели большого значения. Мы жили ради счастья, а счастье для нас означало не следовать нормам общества. Поэтому Луан подрабатывала везде, где только можно, зарабатывая ровно столько, чтобы прокормить нас. Большую часть своей одежды я покупала на барахолках или шила сама. Я выбрала жизнь в фургоне и путешествия по штатам, и предпочитала танцевать, когда грустно или весело.
Я свободно могла петь на улице, присвистывая, а если натыкалась на группу детей, играющих в классики, то сразу же присоединялась к ним, подтягивая юбку вверх и улыбаясь, пока они подбадривали меня.
Меня не определяло количество денег на счету, машина, которую я водила, или вещи, которые я носила. Я была счастлива.
Сейчас, сидя здесь, я задавалась вопросом, счастлив ли хоть кто-нибудь из них. Я смотрела им в глаза, пытаясь понять, хотят ли они уйти отсюда так же сильно, как я. Была ли у них когда-нибудь возможность просто встать и начать танцевать, и делать то, что хочется. Я в этом не уверена. Не думаю, что они были счастливы. Они улыбались не так часто, как я или все посетители бара, в котором я работала. Мы могли быть бедными, но мы были счастливы. А они выглядели идеальными, но несчастными. Но, возможно, это слишком смелое предположение с моей стороны.
Я молча смотрела на свою тарелку, на незнакомое блюдо, которое шеф описал мне на итальянском, вроде оно называлось «Пуассон»7. Я не знала, что это было, но выглядело очень аппетитно.
— Слышал, ты поэт, — произнес Валентино, наклоняясь ко мне и слегка толкая меня плечом. Его жесты были настолько легкими и непринужденными, что, если бы я не смотрела ему в глаза, то подумала бы, что они искренние. Я всё равно улыбнулась, отложила вилку и посмотрела на него.
— Не очень популярный и не очень хороший, — честно ответила я, поднеся к губам бокал красного вина и сделав глоток восхитительного напитка. Обычно я редко пила, но в последнее время делала много нехарактерных для себя вещей. Он кивнул, достал еще одну сигарету, но вместо того, чтобы поднести ее к губам, зажал ее между указательным и средним пальцами, словно это был пистолет, и протянул мне.
— Слышал, ты любишь покурить, — равнодушно произнес он, его голос звучал так же хрипло, как и мой, но при этом был томным и мягким, как голос джазового исполнителя. Ему идеально подходило его имя. Он был настоящим Валентино.
Взяв сигарету, я зажала ее между губ, затем он достал свою сигарету и зажигалку с итальянским флагом. Прикрывая пламя рукой от ветра, он аккуратно поднес зажигалку к моей сигарете и поджег ее. В этом жесте было что-то очень интимное, хотя мне не в первый раз кто-то прикуривает сигарету. Затянувшись дымом, я с наслаждением выдохнула и закрыла глаза, будто курила марихуану.
— Как же хорошо, что я нашел еще одного курильщика, — сказал он ухмыляясь. Когда я открыла глаза то увидела, как он откинул голову назад и выпустил вверх густую струю дыма.
— Я курила такие сигареты со своей бабушкой, — ответила я, держа сигарету между изящными пальцами с идеально накрашенными ногтями.
Пепел падал на тарелку, но меня уже не интересовала еда. Я мечтала о сигарете неделями. Стресс съедал меня, а сигарета всегда успокаивала.
— Знаешь, за все годы, что прожила моя бабушка, она никогда не покупала сигареты, ее всегда кто-то угощал.
— Ох, мы все любим угощения, — сказал он, и я рассмеялась.
— Я люблю курить. Знаю, что люди сейчас так не говорят, но я обожаю курить, — сказала я, сняв каблуки.
— Нас стыдят за то, кто мы есть, Ариэль. Но я не позволю этому повлиять на нас, — сказал он, глядя на меня, выражение его лица изменилось, словно он что-то задумал, и я посмотрела на него в недоумении. Как вдруг он отодвинул стул и встал на него, широко раскидывая руки, прежде чем закричать:
— Я люблю курить! Слышишь меня, мир? Я люблю курить! И Даралис тоже! Так что перестаньте нас стыдить!
Не удержавшись, я громко засмеялась, пока все за столом закатывали глаза или бросали язвительные комментарии в сторону Валентино. Мне было всё равно. Я смеялась так громко, как не смеялась уже давно. Валентино смотрел на меня сверху вниз, всё еще стоя на стуле. Я же смотрела на него с широкой улыбкой.
— Никогда не позволю им сломить себя, — произнес он тише.
Его слова, словно стихи, обволакивали меня теплом.
— Никогда не позволю им сломить тебя, — повторил он, прежде чем взять сигарету и сделать очередную затяжку.
Спрыгнув со стула, он облокотился о стол вместо того, чтобы сесть и посмотрел на меня.
— Ты — поэзия, — произнесла я, не желая объяснять ему, почему он был таким в моих глазах. Мужчина с холодным взглядом и наглой улыбкой, голосом джазового певца и внешностью актера с грубым поведением. Он был поэзией.
Я сидела напротив Массимилиано, внимательно наблюдая за каждым его движением. В салоне частного...
